Часы не могут знать, как наше время длится,И о каких событьях нам молиться.Нет времени у нас, точнее — время пик.Не можем мы узнать, который час,Покуда не поймём, какое время в нас,И почему оно другое каждый миг.Нас не устроит тот ответ замысловатый,Котрый мы прочтем в глазах у статуй:Живые лишь вопросом задаются,Кому при жизни лавры достаются,Но скажут мертвые, какой ценой даются.Когда мы умираем, что с живыми случается, живут они, иль нет?Смерть смертным не понять — ни вам, ни мне.
Слова простые от корней идут,Их суть ясна без лишней трескотни,В отличье от сентенций пошлых: — Тут,Мол, надо разобраться в самом деле,Действительно ль так хороши они,Иль просто грубы, но достигли цели.
На звёзды глядя, понимаешь ты —Им наплевать на нас с их высоты.Их безразличью оправданье есть —И на земле подобного не счесть.Безумной страсти мы от звёзд хотим?Но тем же сможем ли ответить им?И если нет двух равно сильных чувств,Тем, чья любовь сильнее, быть хочу.Я поклоняться звездам обреченВсю жизнь, хотя им это нипочем,И если в небе взгляд мой их встречал,Я не скажу, что жутко я скучал.Когда ж исчезнуть или умеретьСлучится звёздам — в пустоту смотретьУчиться буду, в абсолютный мрак,Но верю, что не долго будет так.
Нет, не часы укажут нам,когда войти во храм.У нас Безвременье — не Время.Оно давным-давносовсем не тем полно.Ища причины, треснет темя.Зазря задаст вопрос завзятый,уставясь в очи римских статуй,иной сегодняшний творец:"Чей ныне лавровый венец?" —подскажет лишь мертвец.Живой скончается, а что потом?И вы, и я — умрём, а смерти не поймём.
Сквозь дверь ворвётся будущность к нам в дом,её загадки, палачи, уставыи некий красноносый шут-шутомпри королеве порченого нрава.Мудрец и в темень убедится в том,что прошлое впускает, как раззява,вдовицу, вышедшую на потравус миссионерским рыкающим ртом.Мы строим заграждения, страшась.Таимся вплоть до смерти за задвижкой,а то поймём, едва наступит ясь,что в нас переменилась ипостасьи, как с Алисой, невидаль стряслась,когда из дылды сделалась малышкой.
Я сижу в одном из кабаков на пятьдесят второй стрит неуверенный и трусливый, вспоминая утраченные надежды подлого десятилетия: волны гнева и страха циркулируют по темным и освещенным сторонам земли, завладев нашими частными жизнями; неприличный запах смерти оскорбляет ночь сентября. Ученые-эрудиты способные объяснить из-за чего обезумила культура, проследив цепь происшествий от Лютера до наших дней, обнаружат произошедшее в Линце, какой великий пример дает психопатический Бог: мне и любому известно чему всех школьников учат — тем, кому зло причинили, пусть зло совершат взамен. Сосланный Фукидид не скрыл ничего, что можно сообщить о Демократии, как поступают диктаторы, старческий вздор шепелявя близ безразличной могилы; анализируя все в своей книге, уничтожение просвещения, формирование привычной боли, неумелое руководство и печаль: ведал, что нам предстоит это снова. В этом нейтральном пространстве, где слепые небоскребы используют свою абсолютную высоту для объявления силы Коллективного Человека, каждый язык щебечет свое тщетное конкурентоспособное оправдание: но кто может жить очень долго в эйфористической мечте; из зеркала мира выглядывает рыло империализма и международная брехня. Тела вдоль барной стойки стерегут свой обычный день: они не должны выходить, пусть музыка вечно звучит, условно все согласились принимать этот форт за подобие дома; забудем о том, что все мы, как испугавшиеся приближения ночи дети в знакомом лесу, которые не были счастливы или послушны. Вонючую воинственную чушь несут очень важные персоны, которая более продумана, чем наше пожелание: написанное сумасшедшим Нижинским о Дягилеве является исповедью чистого сердца; заблуждение, вошедшее в кость каждого человека вопит, что невозможна всеобщая любовь, а лишь к одному и только. Из консервативной тьмы в нравственную действительность прибывают наивные провинциалы, повторяя свою утреннюю клятву: «Я буду верен своей жене, концентрируясь больше на своей работе.» И беспомощны правители осознать и остановить их обязательный ритуал. Кто в силах разбудить их сегодня? Кто в силах докричаться до глухого? Кто в силах говорить за него? Все, что я имею это голос, обнажающий скрытую ложь, романтичную ложь в мозгу чувственного мужчины с улицы" и ложь Власти, чьи здания щупают небо: государство — не вещь и никто не живет сам по себе; голод лишает выбора гражданина или полицию; мы должны возлюбить друг друга или умереть. Беззащитный к ночи наш мир окутан ложью; все же, пунктиром повсюду, веселые точки света вспыхивают так, словно обмениваясь сообщениями: возможно я, разожгу подобно им из эроса и пыли, осажденный таким же отрицанием и отчаянием, пламя в ответ.
136
Игорь Сибирянин
W.H.AUDEN. SELECTED POEMS
In certain poems the audio version differs from the published text.
W. H. AUDEN
(from a preface by J. D. McClatchy)
When he arrived at Oxford as an undergraduate, W. H. Auden went to see his tutor in literature, who asked the young man what he meant to do in later life. "I am going to be a poet," Auden answered. "Ah, yes," replied the tutor, and began a small lecture on verse exercises improving one's prose. Auden scowled. "You don't understand at all," he interrupted. "I mean a great poet."
The Wanderer
Doom is dark and deeper than any sea-dingle. Upon what man it fall In spring, day-wishing flowers appearing, Avalanche sliding, white snow from rock-face, That he should leave his house, No cloud-soft hand can hold him, restraint by women; But ever that man goes Through place-keepers, through forest trees, A stranger to strangers over undried sea, Houses for fishes, suffocating water, Or lonely on fell as chat, By pot-holed becks A bird stone-haunting, an unquiet bird. There head falls forward, fatigued at evening, And dreams of home, Waving from window, spread of welcome, Kissing of wife under single sheet; But waking sees Bird-flocks nameless to him, through doorway voices Of new men making another love. Save him from hostile capture, From sudden tiger's leap at corner; Protect his house, His anxious house where days are counted From thunderbolt protect, From gradual ruin spreading like a stain; Converting number from vague to certain, Bring joy, bring day of his returning, Lucky with day approaching, with leaning dawn.
1930
O Where Are You Going?
"O where are you going?" said reader to rider, "That valley is fatal where furnaces burn, Yonder's the midden whose odours will madden, That gap is the grave where the tall return." "O do you imagine," said fearer to farer, "That dusk will delay on your path to the pass, Your diligent looking discover the lacking, Your footsteps feel from granite to grass?" "O what was that bird," said horror to hearer, "Did you see that shape in the twisted trees? Behind you swiftly the figure comes softly, The spot on your skin is a shocking disease." "Out of this house"-said rider to reader, "Yours never will"-said farer to fearer "They're looking for you"-said hearer to horror, As he left them there, as he left them there.
1931
Hunting Fathers
Our hunting fathers told the story Of the sadness of the creatures, Pitied the limits and the lack Set in their finished features; Saw in the lion's intolerant look, Behind the quarry's dying glare, Love raging for, the personal glory That reason's gift would add, The liberal appetite and power, The rightness of a god. Who, nurtured in that fine tradition, Predicted the result, Guessed Love by nature suited to The intricate ways of guilt, That human ligaments could so His southern gestures modify And make it his mature ambition To think no thought but ours, To hunger, work illegally, And be anonymous?
1934
On This Island
Look, stranger, on this island now The leaping light for your delight discovers, Stand stable here And silent be, That through the channels of the ear May wander like a river The swaying sound of the sea. Here at a small field's ending pause Where the chalk wall falls to the foam and its tall ledges Oppose the pluck And knock of the tide, And the shingle scrambles after the suck — — ing surf, and a gull lodges A moment on its sheer side. Far off like floating seeds the ships Diverge on urgent voluntary errands, And this full view Indeed may enter And move in memory as now these clouds do, That pass the harbour mirror And all the summer through the water saunter.
1935
"As I Walked Out One Evening"
As I walked out one evening, Walking down Bristol Street, The crowds upon the pavement Were fields of harvest wheat. And down by the brimming river I heard a lover sing Under an arch of the railway: "Love has no ending. "I'll love you, dear, I'll love you Till China and Africa meet, And the river jumps over the mountain And the salmon sing in the street, "I'll love you till the ocean Is folded and hung up to dry And the seven stars go squawking Like geese about the sky. "The years shall run like rabbits, For in my arms I hold The Flower of the Ages, And the first love of the world." But all the clocks in the city Began to whirr and chime: "O let not Time deceive you, You cannot conquer Time. "In the burrows of the Nightmare Where Justice naked is, Time watches from the shadow And coughs when you would kiss. "In headaches and in worry Vaguely life leaks away, And Time will have his fancy To-morrow or to-day. "Into many a green valley Drifts the appalling snow; Time breaks the threaded dances And the diver's brilliant bow. "O plunge your hands in water, Plunge them in up to the wrist; Stare, stare in the basin And wonder what you've missed. "The glacier knocks in the cupboard, The desert sighs in the bed, And the crack in the tea-cup opens A lane to the land of the dead. "Where the beggars raffle the banknotes And the Giant is enchanting to Jack, And the Lily-white Boy is a Roarer, And Jill goes down on her back. "O look, look in the mirror, O look in your distress; Life remains a blessing Although you cannot bless. "O stand, stand at the window As the tears scald and start; You shall love your crooked nelghbour With your crooked heart." It was late, late in the evening, The lovers they were gone; The clocks had ceased their chiming, And the deep river ran on.