Теперь он был счастлив. Оглянувшисьчерез плечо на крик,Часовые чужбины его провожали взглядом.На стропилах лечебницыплотник снимал картуз. С ним рядомНе в ногу шел кто-то, все времятвердил о том,Что саженцы принялись.Сквозь горизонт с трудомПоднимались Альпы. В то лето он был велик.Там, в Париже, враги продолжали шептать,Что старик, мол, сдает. Высоко под крышейСлепая ждет смерти, как ждут письма.Он напишет: жизнь — лучшее.Но так ли? Ну да, борьбаС бесчестьем и ложью. Бывает личто-нибудь выше?Работать на ниве, возделывать, открывать?Льстецы, шпионы, болтуны —в конце концов он былУмней их всех. С ним —только позови — пошли бы детиВ любой поход. Как дети, был лукавИ простодушен. Робок, попадая в сетиСофистики; из жалости в рукавМог спрятать истину. Умел смирять свой пыл.Он ждал победы как никто. Как Д'АламберЕе не ждал. Был враг — Паскаль.Все остальное — мелочь.Мышиная возня. Хор дохлых крыс.Но что с того,Когда берешь в расчет себя лишь одного?Дидро был стар. Он сделал свое дело.Руссо? Руссо болтун, пускает пузыри,и не в примерЕму — как ангел на часах —он не посмелЗаснуть, когда в Европе — буря.Знал: не многоОсталось жить. Он торопился,ибо всюдуКазнят и жгут и жизнь бьюткак посуду.Надежда — на стихи. И он писал,и строгоНад головою звездный хорбеззвучно пел.
А что до страданий, так в том они знали толк,Эти Старые Мастера — как бывает,когда голос и тот умолк,А у соседей едят, в окна смотрят,печально бродят;Иными словами, кроме волхвови младенца, есть кто-то вродеТех мальчишек, что пруд на коньках строгаютУ опушки. Но Мастера — эти не забывают,Что страданиям — быть, что у них черед Посещать деревни и города,реки переходить вброд,Что собакам вести их собачью жизнь и чтоДаже лошадь тирана может забыть про то.Взять "Икара" Брейгеля:отвернувшись в последний миг,Никто ничего не увидел. Не слышал крикДаже старый пахарь. Ни плеск воды,И не было в том для него никакой беды,Ибо солнце, как прежде, сверкало —на пятках того, кто шелВ зелень моря вниз головой.А с корабля, где мол,Замечали: как странно, мальчик упал с небес,Но корабль уплывал все дальшеи учил обходиться без.
255
Перевод Г. Шульпякова
ПАМЯТИ УИЛЬЯМА БАТЛЕРА ЙЕЙТСА (умершего в январе 1939 года) [256]
1Он умер в глухую стужу:Замерзли реки, опустели вокзалы, аэропорты,Снег завалил городские статуи,И гаснущий день, глотая ртуть, задыхалсяОт метеосводок, твердивших одно и то же:В день его смерти ожидается ветер и стужа.Где-то, вдали от его недуга,В лесах по-прежнему рыскали волкиИ сельский ручей не знал парапета:Смерть поэта, почти как шепот,Трудно расслышать в его силлабах.В этот день его звезда стояла в зенитеНа полдень его самого. МедсестрыНе заметили бунта в провинциях тела,Площади разума быстро пустели,И тишина опускалась в его предместья.Так постепенноИсточники чувств пересыхали:Он воплощался в своих потомках.Как снег, рассеянный над городами,Он теряется в незнакомых ему впечатленьях,Чтобы найти свое счастье в далеких чащахМира иного и быть судимымПо иным законам, чужим, как совестьЧужих людей. И вот с порогаЕго кончины слова спешилиНайти живущих — и его покидали.И когда завтра, в шуме и гамеРевущих маклеров на лондонской бирже,Среди убогих, почти привыкшихК собственной бедности, мы, как в клеткеСвоей свободы, — несколько тысяч, —Вспомним тот день и метеосводки,Твердившие — в день его смертиОжидается ветер и стужа.2Ты был таким же несмышленым, как и мы.Твой дар переживет богатых дам, их речи,Распад материи, разлад в стихах. Твой дарПереживет себя. В Ирландии погодаПочти не изменилась. И умаТам в общем не прибавилось. Ты знаешь:Поэзия живет в стихах — и только;Она ничто не изменяет, и теченьеЕе ведет на юг: вдоль поселенийИз наших одиночеств и сумятицТех городов, где ждем (и умираем)Ее пришествия. Она же — остаетсяПрозрачным словом, вложенным в устаСамой себя. Ты это тоже знаешь.3Отворяй, погост, врата!Вильям Йейтс идет сюда.Все поэмы — позади,Засыпай землей, кладиС горкой, чтобы Божий гласНе будил его. Для насМир спустил своих собакЗлобных наций в Божий мрак.В каждом взоре до краевПоражение боевЗа мыслительный процесс,Горечь моря, снежный бес.Так ступай, поэт. На днеВ полуночной тишинеГолос твой дойдет до насИ волшебный твой рассказ.На отточенных стихахЧеловечество как прах;Пой несчастия судьбыЧеловеческой толпы.Сердце — лучший проводник:Бьет души твоей родникНа сердечном пустыреИ людей ведет к хвале.
Простите, лорд, мне вольный тон, какойЯ выбрал для письма. Надеюсь, выОцените мой труд, как таковой:Как автор — автора. Поклонников, увы,Послания к поэтам не новы,Могу представить, как осточертелиИ вам, и Гарри Куперу, и РэлиОткрытки типа: "Сэр! Люблю стихи,Но "Чайльд Гарольд", по-моему, тоска"."Дочь пишет прозой много чепухи".Попытки взять взаймы до четверга,Намеки на любовь и на рогаИ то, что отбивает всю охоту:В конце письма приложенное фото.А рукописи? Каждый Божий день.Я думаю, что Поп был просто генийИ что теперь его немая теньДовольна массой новых достиженийНа уровне межличностных сношений:Железные дороги, телеграммы,О чем твердят рекламные программы.Со времени Реформы англичанВам в церковь не загнать. Который годДля исповедей каждый протестантИспользует почтовый самолет.Писатель, приготовив бутерброд,За завтраком их должен съесть. ЗанеИх выставит в уборной на стене.Допустим, я пишу, чтоб поболтатьО ваших и моих стихах. Но естьДругой резон: чего уж там скрывать —Я только в двадцать девять смог прочестьПоэму "Дон Жуан". Вот это вещь!Я плыл в Рейкьявик и читал, читал,Когда морской болезнью не страдал.Теперь так далеко мой дом и те —Неважно, кто — вокруг сплошной бедлам:Чужой язык подобен немотеИ я, как пес, читаю по глазам.Я мало приспособлен к языкам —Живу, как лингвистический затворник,И хоть бы кто принес мне разговорник.Мысль вам писать ко мне пришла с утра(Люблю деталь и прочий мелкий вздор).Автобус шел на всех парах. ВчераМы были в Матрадауре. С тех порМне слезы сокращали кругозор —Я, кажется, простыл в Акуриери:Обед опаздывал и дуло из-под двери.Проф Хаусмэн в столичных "Новостях"Был первым, кто сказал: недомоганья —Простуда, кашель, ломота в костях —Способствуют процессу созиданья.(А впрочем, климат — это ерунда) —Я сделаю еще одно признанье:Любовный стих рождается из всхлипаНе чаще, чем из кашля или гриппа.Но в этом убедительного мало:Писать — пиши; какого черта вам?Начну, как полагается, с начала.Я складывал в дорогу чемодан:Носки, китайский чай и прочий хлам,И спрашивал себя, что мне читатьВ Исландии, куда мне путь держать.Я не читаю Джефри на закате,В курилке не листаю эпиграмм.Как Троллопа читать в уездном граде?А Мэри Стоупс — в утробе? По стихамЯ вижу, вы со мной согласны т а м.Скажите, и на небе грамотеиЧитают лишь фашистские хореи?Я слышал непроверенные слухи,Что с юмором в Исландии беда,Что местность там холмистая, и сухиБывают дни, и климат хоть кудаКороче, я вас взял с собой без визыЗа легкость и тепло. За civilise [107] .Но есть в моем узле еще одна.Признаюсь, я чуть было не отправилПисьма Джейн Остен. Но решил — онаВернет конверт, не прочитав письма,И мысль об этом вовремя оставил.Зачем мне унижение в наследство?Достаточно Масгрейва или Йейтса.Потом — она прозаик. Я не знаю,Согласны вы со мной на этот счет,Но проза как искусство, я считаю,Поэзии дает очко вперед.Прозаики в наш век наперечет —Талант и сила воли вместе редки,Как гром зимой и попугай без клетки.Рассмотрим стихотворца наших дней:Ленивый, неразборчивый, угрюмый, —Он мало чем походит на людей.Его суждения о них порой бездумны,Моральные понятия безумны,И, как бы ни были прекрасны обобщенья, —И те — плоды его воображенья.Вы умерли. Кругом была зима,Когда четыре русских великанаВ России доводили до умаВеликий жанр семейного романа.Жаль Остен, что ушла от нас так рано.Теперь роман — знак правых убежденийИ прочих нездоровых отклонений.Не то чтобы она была надменной,Покуда тень с характером, то ейИ в бытность тенью кажется отменнойСпособность ваша встряхивать людей.А впрочем, это вздор. Скажите ейЧто здесь, внизу, она неповторимаИ верными потомками любима.Она всегда умела удивлять.Джойс рядом с ней — невинен, как овца.Мне страшно надоело наблюдать,Как средний класс от первого лицаТвердит о пользе медного сырца,Решив лишь после трезвых размышленийПроблему социальных отношений.Итак, я выбрал вас. Мой пятисложникВозможно, ждет чудовищный провал.Возможно, я все сделал как сапожник,Но, видит Бог, я славы не искал,А счастье, как Б. Шоу отмечал,Есть погружение. Вот что спасает этуЭпистолу покойному поэту.Любые сумасбродные посланьяВыходят с приложением. В моемКонверте вы найдете расписанья,Рисунки, схемы, вырезки, альбомС любительскими карточками в немИ прочие подробности пейзажа,Сведенные по принципу коллажа.Теперь о форме. Я хочу свободноБолтать, о чем придется, всякий вздор;О женщинах, о том, что нынче модно,О рифмах, о самом себе. Курорт,Где ныне моя Муза пьет кагор,Все больше к пустословию склоняет,Покуда злоба дня не отвлекает.Октава, как вы знаете, отличныйКаркас для комплиментов, но увыОктава для меня — вопрос трагичный.Рассмотрим семистрочник. С той поры,Как Джефри Чосер помер, для игрыОн не пригоден. Что ж, я буду первым,Как кванты церкви, действовать на нервы.Строфа попроще в наши дни не в моде.Все, кроме Милна, хором, в унисонЕе, бедняжку, держат за demode [108] ,Что, в общем, странно. Где же здесь резонУстроить для нее такой загон,Что после сказок Беллока и мессыЕй место на страницах желтой прессы."Трудов и дней прекрасен древний культ".Желание быть первым на ПарнасеПодходит больше для Quincunque Vult [109] ,Как лишний пропуск в рай, когда в запасеОн есть. Да будет ныне в общей массеЗакон Gerettet, не Gerichtet [110] и т. д.А впрочем, что писать о ерунде.В конце концов Парнас стоит не толькоДля профи-скалолазов, как ваш брат.Там пригороды есть, там есть не столькоВершина, сколько парк. Я буду радЖить вместе с Бредфордом. Ходить на водопад.Пасти своих овец, где пас их Дайер,И пить свой чай, как это делал Прайер.Издатель для поэта — лучший друг.Богатый дядя самых честных правил(Надеешься на это, если вдруг).Меня издатель любит, ибо сплавилВ такую даль. И денег мне оставил.Короче, я ни разу, милый сэр,Не слышал, как ворчат на Рассел-сквер.Тогда я был вне всяких подозрений.Теперь, боюсь, терпению конец.В моем письме так много отвлеченийОт темы, что ни жанр, ни истецНе выдержат (рифмую — "молодец").Издатель мне предъявит счет по правуБанкрота, чей кредит пропал во славуМоих причуд. Итак, мой шанс ничтожен:Попробуй столько строчек одолей!Увы, я не Д. Лоуренс, кто может,Вернувшись, сдать свой текст за пару дней.Я даже не Эрнест Хемингуэй —Я не люблю спортивных начинанийВ поэзии. И мелочных изданий.Но здесь, в моем письме, — дверной косяк.Покорнейше прошу у всех прощенья:У "Фабера", когда мой текст — пустяк.У критиков — за переутомленьеОт чтения дурного сочиненья.И, наконец, у публики, когдаПопала не туда ее нога.
257
Перевод Г. Шульпякова
258
Текст представляет собой первую главу "Письма". Публикуется с небольшими сокращениями. — Примеч. переводчика.
Здесь ветрено и сыро. ПрипасуПоходный плащ с тесемками. В носуСвербит. Дождь мелко сеет. Никого.Я стражник, но не знаю — отчего.Туман ползет на крепость из низин.Моя девчонка в Тунгри. Сплю один.Авл, местный хлыщ, должно быть, рядом с ней.Я не люблю его манер, ногтей, бровей.А Пиццо — христьянин, и рыбный богЕму простил, когда бы тот не смог.Я проиграл ее кольцо. Болит душа.Без милой скверно. Хуже — без гроша.Уйду, схватив по черепу, в запасОстаток жизни пялить в небо глаз.
Глядя на звезды, я знаю, что мне сужденоМимо пройти по пути в преисполню. НоЗдесь, на земле, безразличие есть скорейКачество, что отличает людей, зверей.Звездам, поди, неохота гореть вот так:Страстью дарить, получая взамен медяк.Если в любви невозможно сравняться, тоЯ останусь тем, кто любит сильней. Зато,Глядя на звезды, я верил своим глазам:Все, на что звезды способны, — послать к чертям,Но, наблюдая за ними, я точно знал,Что не скажу ни одной: "Я весь день скучал".Выключи звезды, сотри их с лица небес —Я очень скоро смогу обходиться без.В небо ночное уставясь, в его наготу,Я полюблю и его темноту, пустоту.
Время отметить, как много решает шпага,время фанфар и парадов, время тиранув город въезжать на коне, молча кутая плечив плащ под опавшими стягами,длинным штандартом.Время сердечную смуту пропеть, того ли,кто, покидая казармы, тем самим рубитгордиев узел порочных привычек, связей;время быть первым из тех, кто умеет видетьв каждом бездомном бродяге родную душу.Время пропеть славословие вешним водам,равно для нас дорогим, несмотря на то, чтостоим в конечном итоге мы в ценах жизни.Каждому дорого место, где он родился:скажем, аллея в парке, холмы, утесы,отблески света на серебристых ивах,что повторяют рисунок речного тока.Ныне, однако, я славлю другое место:вымокший в солнце зародыш, птенец, тебя яславлю, Иския, тебя — где попутный ветер счастье приносит. И здесь я с друзьями счастлив.За горизонтом остались столицы. Ты жеславно умеешь зрачок навести на резкость,располагая людей в перспективе, вещи;тех и других одевая в шинели света.Видишь, на пляже турист — его мысли беспечны,но без удачи, твердишь ты, не будет счастья.Чья это кисть положила прозрачный желтый,яркий зеленый и синий на эти волны?Здесь рассекает обширные спелые водымол, задирая скалистые складки лагуны, —видишь, ее вожделение пеной прибояэто гранитное лоно смягчает? Вечнодлится соитие… Вечен покой, Иския,этих пейзажей, которые нас научатгоре забыть и покажут, как ставить ногув этих извилистых тропах. Научат видетьв слишком открытом пространствемодальность целинашего взгляда. Допустим, восток — ты видишь,как неизбежно встает над сверкающим моремсквозь горизонт, словно пудингдомашний, Везувий?Если посмотрим правее, на юг, увидимКапри — мягкие склоны, откосы, горы;там, за холмами, должно быть, как прежде,славенБог Наслаждений — завистливый бог,жестокий.Тень ли, прохладное место, красоты вида —это лишь повод для нашего отдыха. Пчелам —повод кружить над цветущим каштаном.Людям —короткостриженым, черноволосым — поводиз арагонских сортов винограда янтарныйделать напиток… И вина, и цвет медовый —темный, кофейный — нас вновьвозвращает к верев самих себя. И мы верим — как ты, Иския,веришь молитвам твоих алтарей. Не то, чтоты заставляешь забыть о невзгодах мира:глядя на эти заливы и бухты, странник,мимо идущий, и тот понимает — в миренет совершенства. Видать, все о том женочьюв стойле скотина мычит и грустит хозяин,молча вздыхая о свежей крахмальной пареновых сорочек из Бруклина. И панталонах.Скрывшись в пространстве от слишкомприцельных взглядовтех, чей кредит, говорят,как всегда, оплачен кровью,я все же, моя Реститута, будудумать, что это неполная правда. Еслинет ничего, что свободно на свете, и кровьюплатит любой, мне останешься ты, Иския,эти блаженные дни, что стоят как верстыв жизни моей. Словно мраморна склонах гальки.
В произнесенной фразе мир явленийТак выглядит, как сказано о нём.Не речь, оратор — вот предмет сомнений:Слов лживых в словаре мы не найдём.И синтаксис не терпит искажений:Чтим строй, что нам предписан языком;Слух усладить — не путаем склонений;Рассказ аркадский тоже нам знаком.Но кто бы предавался пересудам,Когда б ступила явь на наш порог?Кто б слух склонял к рифмованным причудам,Не представай судьба в мельканье строк —Как в пантомиме перед сельским людомНа перепутье Рыцарь, одинок?
В произнесённой фразе мир явленийТак выглядит, как сказано о нём.Оратор лжив, язык же — вне сомнений:Слов лгущих в словаре мы не найдём.И синтаксис не терпит искажений:Начни одно — не скажешь о другом;Не спутать время, не забыть спряжений;В рассказ аркадский верится с трудом.Но было б разве пустословье в моде,Будь явь отрадней вымысла для нас?Кто б стал рабом рифмованных мелодий,Не выражай слова судьбу подчас —Как Рыцаря, кривляясь в хороводе,Изобразят крестьяне напоказ?
115
Новая редакция (24 января 2008): Перевод Сергея Сухарева
В произнесённой фразе мир явленийТак выглядит, как сказано о нём.Не речь, оратор — вот предмет сомнений:Слов лживых в словаре мы не найдём.И синтаксис не терпит искажений:Одно сначала, дальше — о другом;Времён порядок строг — и строй спряжений:Вот и аркадский миф порос быльём.Но кто бы предавался пересудам,Будь явь отрадней вымысла для нас?Кто б слух склонял к рифмованным причудам,Не выражай слова судьбу подчас,Как в пантомиме перед сельским людомО перепутьях Рыцаря рассказ?
Как пгидет сезон [118]для охоты — двину к югуя с отгыжкою от кофеледи Старки.Погазвлечься чтоб,то в Дамаске, то в Магоккокаждый год ищу я свежень —кие лица.Там найду дгужка,он такая обаяшка,сложен, словно юный бог:как пгелестно!Пью за ваших мам,Абдул, Нино, Манфгед, Коста,что пгиносят нам такихславных деток!
117
перевод Юрий Лукач
118
Flyin’ Scot = Flying Scotchman = "Летучий шотландец" (экспресс Лондон — Эдинбург). Сезон охоты на дичь в Англии и Шотландии длится с сентября по январь. Так что в первых строках дядюшка говорит о наступлении осени