Чтение онлайн

16

Я свой архив сдала в помойный бак. Пускай его листают кошки, чайки, хмельной клошар в простреленной фуфайке, порассуждать о вечности мастак.

Российский Гельдерлин глядит во мрак из мрака же, бренча на балалайке на местном варианте лиры. Стайки шпаны в подъездах воскуряют мак

ориентальным неким божествам. Жизнь то есть продолжается. И нам другого ничего не остается,

как в ней принять участие, дрожа от отвращенья, а не от ножа. Иль погонять отсюда иноходца.

17

Увидимся едва ли. Как ни мал стал мир с изобретеньем самолета, удачу в кресло первого пилота ведь не посадишь. Бабу за штурвал

какой скандал! А хочется - полета! Сверхзвукового! Чтобы обнимал свистящий ветер, поднимая вал седьмого неба, до седьмого пота

остатки плоти. Но, увы, финал таких забав - паденье, переломы, все то, что мифотворец описал

тому назад столетий двадцать пять. И современные аэродромы не научили ползавших летать.

18

И все-таки словечко "никогда" принадлежит по праву только Богу. Мне нагадала дальнюю дорогу старушка на распутье. Поезда

перебирая, веси, города и верст уж не считая, понемногу я приближаюсь к жалкому итогу всех путешествий - к пресыщенью, да.

О татарва двадцатого столетья туристы лупоглазые, паркет мозолящие царский! Сладу нет

с ордою планетарной. И гореть мне не с ними ль заодно?.. От любопытных Господь не принимает челобитных.

19

Все ж смена места жительства дает иллюзию, что можно жизнь сначала начать. И это, в сущности, не мало в сем мире иллюзорном, в обиход

пускающем различные зерцала, где мы для смеха задом наперед отражены. И зло уж не берет привыкли. Как шампанское - к бокала

конфигурации. Как автократ к свободной конституции. Как вера к тому, мой пан, что зажигает сера,

и ладан, и табак. Так рай и ад в конце времен слились в одну массовку в интернациональную тусовку.

20

Ах, друг любезный, ясно, что не мне тягаться с вами в ремесле почетном слововерченья. Божий день исчеркан поправками. А муза на спине

и так сутулой - настоящим чертом гарцует. И не с ним ли наравне сие искусство странное, зане что было белым - делается черным?

И не впадаю ль в вас, как в смертный грех? Не чересчур прилежна ученица? А впрочем, все равно. Ведь нет утех

отраднее поэзии. Строка последняя в поклоне вам кренится: с глубоким уважением. Э. К.

22-25 сентября 1995 г.

ОСУЖДЕННЫЙ НА ДОРОГУ

Когда ребята видели, что он идет к костру, издалека предупреждали:

– Вольдемар, тут ветка - так ты под нее пригнись. А за веткой котелок с супом так ты его переступи.

Вольдемар пытался переступить через ветку и пригнуться под котелок... Жаль было супа, но что поделаешь - все поэты рассеяны... Впрочем, это не мешало Владимиру Анатольевичу Логвиненко - сначала геологу, а затем начальнику съемочной партии - водить по зимней Якутии санно-тракторные поезда, тянуть маршруты по летней Колыме, а в отпуска, будто не насытившись кочевьями, руководить кавказскими походами.

Уже несколько лет я надоедал ему - "Володя, твои бы стихи напечатать..." Он отмахивался - мол, они ведь даже не записаны. Да, он не записывал свои стихи просто помнил. Их помнили и те, кто по суровым окраинам тогда еще большой страны пел эти строки, положенные Владимиром на собственную музыку. А он выбрасывал исчерканный черновик и садился за стол, над которым высились груды прозы - поджимали сроки сдачи отчета за последний полевой сезон...

* * *

У судьбы - корявый профиль Паганини

И смычок, взлетев над буднем непогожим,

Так ведет - как будто кистью по картине,

Так ведет - как будто лезвием по коже.

Неизвестностью покалывая сердце,

Надрывается, спирально нарастая,

Это горестное, огненное скерцо,

Эта скрипка, до жестокости простая.

А по струнам - только ветер, только стужа!

Гонит время нас и не остановиться.

Стылым ветром отрезвило наши души,

Сонной моросью размыло наши лица...

Но в плаще и котелке - не по погоде,

На столетие свое махнув рукою,

Человек под эту музыку уходит

От тоски, от несвершенья и покоя.

В сотый раз уже зарекшись - и сначала,

Мал же, господи!
– а все-таки он вечен...

Клочья строчек облетают за плечами,

Руки вьюжные кладут ему на плечи.

Не суди его в грехе непостоянства,

Осужденного тобою на дорогу,

На бескрылость - в обретении пространства,

На свободу - в неизбежности итога.

Безрассудству - да останется отныне

Приобщиться мимолетностью земною

К безрассудному порыву Паганини

Над последней необорванной струною.

* * *

Весна идет, и ты ее услышь:

Как лед шуршит, как набухает тишь,

Еще в морозном кутана тумане...

Идет весна - и душу не обманет.

Все будет так: букашки на снегу,

Просевшим под упрямыми лучами,

Украдкой, незакатными ночами,

Наполнят удивленную тайгу.

Забытые звучания земли,

Разрозненных созданий откровенья:

Во льдах - капели теньканье и пенье,

Протяжный вздох сугроба; а вдали

Каких-то птах несмелых переклички...

Оставь дела, забудь свои привычки,

Уйди, заслышав треск куропача,

В леса - где бекасиная свеча

Вдруг полыхнет над сонной головою,

И семь небес прольются синевою

И поплывут по следу легких нарт...

А ты, встречая заполярный март,

Сквозь семь небес прослышь гортанный крик

Предвестием пути на материк.

* * *

Крещенских морозов крещендо.

И силу почувствовав в нем,

Душа принимает крещенье

Холодным и лютым огнем.

Недвижен седеющий ворон

В туманном зените стоит,

И ночи встают, как соборы,

На синие горы мои.

Так вечность приходит за нами.

И, высмотрев истину в нас,

Взметнулся на миг над снегами

Прищуренный огненный глаз.

И мы, словно губки, сквозь поры

Тот хищный вобравшие свет,

Вздымаем ладони в соборах