Стихи. Книга Пятая, Ильинский Олег Павлович

Стихи. Книга Пятая

Ильинский Олег Павлович

Шрифт:

Моцарт пишет реквием

Пока движенье ледников Земли опять не поглотило, Пока в разрывы облаков Глядят огромные светила, И отражается в воде Звезда себя не узнавая, И солнце властвует везде, Как мира точка узловая, Пока могучий метеор Крушит таёжные трущобы И каменные спины гор Клубятся зеленью парчевой — Мы слышим сонмы голосов В прохладной готике органа, И жизнь трепещет, как висок, И песнь, как призма многогранна. И слышит там, за гранью дней Душа, ушедшая из тела, Как светлый реквием по ней Поет Сикстинская Капелла. 1964. «Новый журнал». 1965, № 79.

Дерево

В кабинете гравюры на дереве Подмалеваны красным мелком; А в окошке гравюрное дерево Золотому закату доверило Древний выгиб, поросший грибком. Это дерево в облаке шарило, Эта крона ждала Рименшнайдера, Наклоняясь тяжелым стволом Над моим необъятным столом. Размыкая тугое кольцо, Брызнут щепки, и резчик веселый Ветру даст человеческий голос И слепому наросту лицо. И фигуры в резном алтаре По-готически выгнут ладони, Заиграет на легкой заре Это дерево, как молодое. А остаток сухого ствола Подберет новоявленный Дюрер, И войдет в древесину пила И нарежет досок на гравюры. 1964. «Новый журнал». 1965, № 79.

«Скрипичный ключ, озерный лебедь…»

Скрипичный ключ, озерный лебедь, Зеленый отблеск от воды; На солнечном вечернем небе Грозы лиловые следы. Под окнами давили гравий Колеса лаковых карет; А окна Моцарта играли И падал золотистый свет. 1964. «Новый журнал». 1965, № 79.

Освещенное окно

Световая бабочка окна Словно хочет тюлем заслониться, И густая ночь оживлена Золотистым шелестом страницы. Над листом мелькает карандаш И рука слегка вращает глобус — Ты кусочек вечности отдашь, Чтоб светиться то окно могло бы. Чтобы этот комнатный уют В красновато-карем абажуре Улыбался, думал и дежурил, Как круги светящихся кают. Мир в окне — он идеально тих, Даль, как память приглушает звуки: Этот глобус, карандаш и руки — Словно чистый диапозитив. Свет еще реален и горит, Но уже, забыв про частный случай, Переходит в музыку и ритм И скупой язык бессмертью учит. 1964. «Мосты», 1965, № 11

Роза

Н.А.И.

Соседство розы с серебром: В кофейнике двоятся листья И облака. А дальний гром Нахмурил брови, как завистник. И если громовой удар На стекла ринется ознобом, И яблок золотой загар Поблекнет в пасмурной столовой, И зазвенит в шкафу хрусталь, И мы оглянемся в тревоге, А дождь в саду пойдет свистать В сырых кустах, ломая ноги, Дом встанет прочно, как ковчег, И круглый стол, и эта скатерть При каждом громовом раскате Ответят в ласковом ключе. В семейном блеске серебра И в бархатном покое розы Треск гальванической угрозы Померкнет, схлынув со двора. Все окна настежь. Над столом Скользят смеющиеся тени, А роза рдеющим челом Глядит в серебряный кофейник. 1964. «Мосты», 1965, № 11

Деревья

Там, где лестницы рвутся на волю, Забывая калитку закрыть, Где дупло, как окно слуховое Ловит ухом веселую прыть Шустрых птиц, озабоченных стройкой Без бетона и без чертежа, Где от тополя пахнет настойкой И ольха прозябает дрожа, Где входя сквозь проломы забора, Застревая в пролете окна Черной тушью по синему город Властно пишет свои письмена, Где душистой и остренькой стрелкой Раскрывается почка дыша — Там скользит серебристою белкой, Растекаясь по древу душа. 1964. «Мосты», 1965, № 11

Надвигается

И не было ни окон, ни исходов. Железной гарью пахли пустыри, И небо жгло, и горлу снился отдых, И череп стал расплавленным внутри. Потом он стал скафандром водолаза, Он расширялся в целый шар земной. В мозг врезались, чернея, ветки вяза Через стекло. И ветки стали мной. Уже во мне кипел прилив деревьев, Уже во мне клубились облака, У серых птиц нахохливались перья, Морской болезнью маялась тоска. Сияющий зеленоватый вал Меня накрыл и я утратил память, Я стал водой, стал солью, стал досками, Я волнами по ветру кочевал. Я плыл в хрустальном солнечном раздолье, Но боль вошла, томительно сверля, И я узнал по этой тусклой боли, Что воротилось время и земля. 1964. «Мосты», 1965, № 11

Триумфальные арки

Сзади стена огромного роста, Спереди город рябит, как во сне. Триумфальная арка открыта в звезды, И мелом намазан на статуях снег. Где мы? В Нью-Йорке? Но смыты преграды: Мы вдвинуты в рамки иного пласта; Сквозь прорезь чугунных оград Петрограда Льдины ныряют в пролеты моста. Век девятнадцатый в вечность канул, Но луч от него на будни упал. Свеченье эпохи поймал Тынянов Системой оптических зеркал. Почерк его пером без помарок На петроградском снегу нанесен, И я узнаю себя в мемуарах, Я ставлю их, как спектакль режиссер. Меня окружают знакомые лица, Они сквозь печать потянулись ко мне, А я оторвался на миг от страницы И в стеклах увидел арку и снег. И вдруг поминаю, что времен нету, Что все календарные даты — зря: Только в мозгу полет силуэтов Проекционного фонаря. Я знаю, возможны любые сдвиги, Места, и времени, и бытия. Сам я могу раствориться в книге, В странице могу исчезнуть я. Как омут глядит триумфальная арка, Льдины исчезли в ее пустоте, Тынянов в снегу потухает огарком, И блекнут ученые руны статей. 1965. «Стихи. Книга третья» (Мюнхен, 1966)

Антистихи

Легкий ветер гулял по лицу опрокинутой фрашки, Батареи бессмыслиц горохом стреляли в уме, Металлический лебедь вплывал в отвороты рубашки, И гвоздил носорог, раздвигая тростник буриме. Колесила игла по следам бакалавров и бедствий, Крокодил забывал погасить телефонный звонок, Поражали причины фатальным отсутствием следствий, И большие озера стояли неделю без ног. Никакая рука никогда не видала сомнений, Между прочим, Аякс заходил каждый вечер за мной, Ярославский вокзал на морозе остался в Тюмени, И казалось, квирит полоскал города белизной. Слушай, красный урюк, рубиконовы рыжие вздохи, Поднимайте, мустанги, свои золотые века! Логофетовы звери, по-моему, очень неплохи, Луговая крапива корвету ломает бока. Что ж, пускай начинают, пока не забыта сноровка — Для одних — канделябр, для других — Афонасий Ильин, Только, чур, ни гу-гу, и пускай забывает веревка Про Кассандровы солнца и ложную ласку долин. Я не помню козлов! Если хочешь, проведай тунгуса, Если хочешь — лицо обрати к перекличке ветрил, Пусть смеется Мандрил, и улыбка китового уса Пусть не знает пощады, когда ее рак обострил. Чересчур горячо?! А бывает, что льды горячее. Обкорнали костры, а теперь — бунтовать из-за пчел?! Я шутить не люблю. Голубую стрекозку Кащея Я от самых бровей до последнего вздоха учел. Не сдавай цитадель. Открывай кулебяку раструбом! Ассеманьев закон не забудет веселых локтей, Лошадиный пробег Теберде не покажется грубым, Белолобый Брабант передернет клыки плоскостей. 1966

Горные леса

Бурелом громоздится на склон, В нем дремучая ель загрустила, И зелеными звездами клен Припекает поляне затылок. Циклопический каменотес Сквозь завал, в ледниковом разгроме Валуны на вершину понес, Да оставил ржаветь в буреломе. А внизу — первозданный уют И овраги не пахнут угрозой, Даже эти леса признают Столбовое дворянство березы. 1969

Подмосковье

Иных названий детству не ищу, Иных страниц так сказочно раздолье, Что я сегодня милый долг плачу Лесистой благодати Подмосковья. Подумать только — это тут возник Тот легкий сплав из мысли и пространства, Тот травянистый, ласковый дневник, Двойник души, с которым не расстаться. Там слышится застенчивый, как вздох, Как шелест перевернутой страницы, Волоколамск в полете поездов, Там Истра недодуманная снится. Все, чем живем, что знаем, что велим Себе до смерти вспоминать в разлуках, Вместилось в Новый Иерусалим, В еловый шорох и в зеленый купол. Мы скажем: память, скажем: род, семья, Минувший век, лирические узы, Портретный век, он весь про те края, В нем ровный гул моих лесов под Рузой. Колесный шум, тележный шум страды, Ушедших лиц, страстей старинных тени. Сосновый шум, заросшие пруды, Ветшающие церкви и именья. Что мне поделать? Я-то ведь из тех, Что мифы ткут и явь читают в мифах. Гляжу на камень выщербленных стен, На темную иконную олифу. Век миротворец. Золотой разлив Того, что нынче стало безымянным, Скульптурный быт, до боли тонкий лик, Прохладный, как лесистая поляна. Такая трепетная акварель В иной аллее вдруг возьмет за горло, И кажется, что нет любви острей, Чем наша боль по этим дням просторным. Деревья эти музыкой гласят О веке том, который государил; Я прошлое возделывал, как сад, А в настоящем был, как столб, бездарен. Я эти виды видывал во сне, Я открывал их в мраморе и слове… Спокойно спит у памяти на дне Зеленая гробница Подмосковья. 1970

1-5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихи. Книга Пятая

Ильинский Олег Павлович

Шрифт: