Стихи. Книга Пятая, Ильинский Олег Павлович

Стихи. Книга Пятая

Ильинский Олег Павлович

Шрифт:

Запах смолы

Синим движеньем строки наполнять молодые тетради, Мерить шагами тропу, верить изгибу ствола, И наблюдать облака и по-птичьи сидеть на ограде, Вечером пить молоко возле простого стола. Я не останусь в долгу перед иволгой этой и ульем, Буду купаться, гулять, спать при открытом окне, С вечера влажный балкон сосчитает плетёные стулья, И налетит мошкара роем на лампу ко мне. Клетка моя — наверху, и окошко моё — над карнизом: Снизу слышны голоса двух полукруглых террас, Слышно, как плещется чай под фарфоровой рокот сервиза И наполняется тишь ласковым кружевом фраз. После обеда в июле — как в рощу зашедшее стадо — Там белобрысый пастух лёг под берёзу вздремнуть, На развороте листа заснула моя Илиада, И позабыло перо долгий гекзаметр загнуть. В те баснословные дни, когда измеряли покосом, Синью возможной грозы, квасом и осами день, В те необъятные дни не лгали тележные оси Скрипом гружёных возов вторя заботам людей. Те вечера в колпаках светились, как память чужая — Наши — окрошка и лёд, наш золотистый балкон, Наш неописанный рай, куда налегке приезжали И через лес прошагав, видели свет из окон. Нынче и вспомнить нелепо, как те вечера мемуарны — Словно вздувал самовар там голенищем Гомер, Словно фонарь не мигал на хвосте у вагонов товарных, А хоронился в лесу с огнивом Пан-старовер. Кожаных сто корешков светились за стёклами шкафа, Свечки тенистый уют в спальне горел, как Шенье, И наплывал парафин, и на бронзу зелёную капал, Словно в прохладе стиха было просторно в семье. Время, сквозь летний диктант ускользало, неслось и струилось! Вязло в душистой смоле, в диком овраге росло, Были светлы вечера, и замедленно солнце садилось, И молодой березняк влагой шумел, как весло. Что необъятнее лет, баснословных, как этот гекзаметр: Этот далёкий пейзаж древнее пишет перо, Даже и солнце сегодня смеётся другими глазами, Кстати — и полдень забыл, как по-французски — ведро. Только быть может — прочтём с отливающей воском страницы, Локтем стыдливо прикрыв тот золотистый обрез, Как тёмно-бурую шишку клевали носатые птицы И пробирался меж хвой утренний пурпур небес. Словно навеки смола отгорела на синем пороге, А незадачливый день рукопись сжёг на свече, Словно былые угодья покинули старые боги, Словно и дятел стучит в необратимом ключе. 1975

Запись

Сырую эту облачную прядь Я заношу в походную тетрадь, Чтобы в контексте путевых заметок, За постоянной радугой дождя Цвела наивность женственности этой, Не изменяясь и не проходя. 1975

Сентиментальная прогулка

Присядь на скамейку, подумай, взгляни: Какие-то парни читают Парни, Приезжий колхозник, спустившись в метро, Мальбранша раскрыл, улыбаясь хитро. Неотразимо пленяет картина: В скверике нянька читает Плотина. Сидя на лестнице, два штукатура Канта штудируют в час перекура. Даже бетонщик сказал между прочим, Что, мол, Витрувий в деталях не точен. Слесарь Шенье переводит стихами, Любит Проперция автомеханик, Слегка поседевший работник обкома Бергсона читает на службе и дома. Меня утомила прогулка сквозная: Я был потрясен этой бездной познанья, Я только подумал, снимая пальто, Что Маркса теперь не читает никто. 1978

Курдоят

Говорят, что Курдоят померла, Говорят, что наплодила ребят, Говорят, что приходил Тамерлан, Говорят, что видел Ной Арарат. Говорят, что Курдоят — это ложь Говорят, что Арарат — это миф, Говорят, что снег идёт без калош, Говорят, что Курдоят — Суламиф. Ваши степи широки, как моря, От Кызыла до снегов лопаря, Тамерлан неистребим, как трава, Курдоят не померла, а жива, Над пустыней Гоби звёзды стоят И лопочут: Курдоят, Курдоят. 1980

Анета

На мотив уличной шарманки

Май маячил ближе и ближе, Славился ярмаркой невест — Той весной в предместьи Парижа Был установлен майский шест. Ах, Анета, зной веселья, Власть глазного огня, Бунт весны, полёт карусели, Бег деревянного коня. Творит Анета свой обряд, Её художник — бородат, И та весна, как воск горит, И так заманчив блеск палитр. Ах, Анета, тень каштана Дрожь парижского дна — Всё свершилось, словно по плану, Словно, как прежде — ты — одна. Что неотступней, что наивней Сентиментальных этих фраз?! Майский шест, поблекший от ливней, Тусклый металл померкших глаз. У моста распухшее тело Лодочник выловил весной: Я — министр, и что мне за дело До карусели вырезной. Ах, Анета, дочь Парижа, Ритм его мостовых — Май подходит ближе и ближе, Май ко всему давно привык. 1981

Память

Тенисты, как женская память, Овраги родного гнезда, Ступеньки террасы лукавить Не могут. Прозрачна вода И утренних птиц переливы, Как женское детство, пугливы. Гляжу в сыроватую глину, В просёлки и след колеса — Портретное сходство тропинок Вернее живого лица, И те недомолвки во взгляде Хрустальнее школьной тетради. Нам время в закрытом конверте Дано при рожденьи — живи! И память — улыбка бессмертья Уже проступает в крови, А детская память на лица До смертного часа продлится. 1979

В Аахене

Участница прогулок кружевных! Мы вместе возводили эти башни, И нам сегодня мил, как день вчерашний, Туманный камень. Он слегка ревнив, Он дремлет, никому не уступая, Но в ожиданьи нашей эскапады Он простоял лет тысячу за миг. Ты — память первозданная моя, Художница пространственности гибкой, Хранительница круга бытия И будней акварельная улыбка. Как много лиц у твоего лица, Их больше, чем счастливых дней — у лета, Озёр — у лирики, у готики — розеток И статуй — у соборного венца. Суровый сказочник Арденнского предгорья, Туманный Аахен, осмигранный свод Нам открывается в серебряном уборе Летящих туч. И кажется — плывёт. Его хранит жемчужная среда — Косых дождей полупрозрачный куколь, И в этом мире молодого звука Он стар, как мифа чистая вода. Пройдя, как пилигримы, сквозь века, Преодолев ненастье и усталость, Мы входим из чужого далека В объятья синеватого портала. Задумайся, припомни, оглянись, Взгляни на этот выступ одичалый, На массы стен, на вырезной карниз, Которым наша воля увенчалась. Собор ветрам открыт со всех сторон, И всех дорог осела пыль на плитах И высится тысячелетний трон На галерее серого гранита. Растёт нагромождение капелл, И может статься, в смертном расставаньи Припомню я, как влажный камень пел, Как в Аахене светилась мостовая. 1980

«Пока заострилась романская аркада…»

Пока заострилась романская аркада И тенью готики впечаталась в квартал И раздвигая гроздья винограда, Старинный Рейн светился и сверкал, Гремел собор, крутые рёбра выгнув И радугу на стёклах преломив, А молодая крепость каролингов, Как в изумрудный хмель, закутывалась в миф. Там ветер шёл по лицам тёмных статуй И серебрились окна на горе, И три колонны — форума остаток Купались в предвечернем янтаре. О, этот форум, кельтская берлога, Туманный склон, звериные следы, Военный лагерь в шорохе еловом, Холодное журчание воды, Старинная дорога пилигрима, Горбатая соборная спина, И камни мостовых, как ветераны Рима. Стареют от побед, от ветра и вина. 1980

Под крепостной стеной

И башня смотрит, чёрный перст воздев — Июнь — богат, июнь бессрочно долог, О, эта музыка весёлых недомолвок И крепнущая дружба двух сердец! Нам эти дни захватывают дух — Старинный замок наших тайн не выдаст, Он молчалив и так бездонно глух, Что стал теперь нам этим тактом близок. О, как прозрачны летние дожди, Как влажны тучи грозовой раскраски, И им уже не скажешь «подожди!» Как круты лестницы, бегущие к развязке. 1980

В Австрии

И переулки лепятся к скале, И площади — в скульптурной светотени, И Моцарту в граненом хрустале Тепло от свеч. И по седым ступеням Влезают улицы на цитадель, И молодая поступь двух недель Чиста, как воск, как озеро — тениста, Свежа, как почерк импрессиониста И как «Ночная музыка» легка: Ещё не обозначилась строка, Насытившись пространственностью гибкой, А этот день, как женская улыбка, Едва успев раскрыться до конца, Уже бледнеет, уходя с лица. 1980

Дворы

Является серебряный мазок — Сухой асфальт при шелесте каштана И статуэтка на краю фонтана, И облако, гружённое грозой. Там шевелятся столики кафе, Пивной фургон застрял на повороте, Там август оформляется в строфе И тянет холодком из подворотен. Синеют кровли стёклами мансард, Царят внизу шарманщик и разносчик, И готика тенистый свой фасад Набросила на улицу и площадь. И в треске голубиного пера, Соседской прачкой, Золушкой одета По этим закоулкам и дворам Проходит Муза Городского Лета. Художник, полюбивший пустыри, Бельё трущоб, дворы в оконной раме — Нужна тебе натурщица? Бери, Пиши её в голубоватой гамме. Добейся в угле этой простоты, Всё мастерство твоё поставь на карту, Чтоб улыбнулась прачка сквозь холсты Застенчивей стекла твоей мансарды. Не то — пиши кирпичное каре И эту рябь на плитах освещённых, Покуда блики солнца на дворе Рыжей веснушек уличных девчонок. 1981

На перекрёстке границ

И вечерние улицы слыша, И любуясь цветной пестротой, Голубеет окошко под крышей Из гнезда черепицы крутой. Тут о кельтах звенит ностальгия И влетая в оконный пролёт, Ветерок — синеокий бельгиец Об антверпенской верфи поёт. Немка тут поливала герани И голландка белила холсты, И на ратуше куклы играли, Улыбаясь камням с высоты. И уж вовсе не важно, он чей, Старый Аахен горячих ключей. 1980

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихи. Книга Пятая

Ильинский Олег Павлович

Шрифт: