Жизнь не обман, не дым миража.А может, нет? А что, как нет?Сегодня вновь увяли дажемои вербены — нежный цвет.Шум, песни в глуби коридора —курсанты с лекции спешат..Я не встречал милее взора,чем этот близорукий взгляд.Подснежным радуясь побегам,пришла, — светлы часы мои…Как пахнут губы талым снегоми солнцем — волосы твои!Они ласкают шею, плечи,они волной бегут к ногам.А в окна смотрит синий вечер,тихонько улыбаясь нам.Пришла… И в сердце нет печали…Твои слова — что солнца свет!Так отчего ж они повяли,мои вербены — нежный цвет?1924
26. «Сквозь окна небо — не ковер…»
Сквозь окна небо — не ковер,не небо — синий камень.Шумит валов нестройный хор…Станки стоят рядами.Ударю, гряну молотком,пусть без нее тоскую.Ковать мне приказал завкомРеспублику стальную.Прощались с нею в клубе мывчера в конце доклада. Как ветер, радостно шумитмоторная громада.Ее послали на рабфак,и я теперь тоскую.Остался я, чтобы коватьРеспублику стальную.Сквозь окна небо — не ковер,не небо — синий камень.Шумит валов нестройный хор,а в сердце — точно пламень.1924
27. «Дитя прижимая влюбленно…»
Дитя прижимая влюбленно,стоишь, одинока, грустна.А в небе, где ветер и клены,фиалками пахнет весна.Ты точно летишь ей навстречувлюбленной душою своей…И смотрит задумчивый вечер,в загадку лазурных очей.1924
28. «Глянул я на море, на простор без края…»
Глянул я на море, на простор без края,словно луч в глубинах, затерялся я.Может, предо мною не волна морская,не закат багровый, а душа твоя?Может быть, не море, а любимой косыспеленали тело радужной волной?Словно в колыбели солнечного плесая лежу, и волны плещут синевой.Море, мое море, я в твоих объятьях,как дельфин, играю голубой водой.Сердце, даже сердце рад тебе отдать я,чтоб зажглось на небе новою звездой.А когда сквозь груды сонных туч с вершинысветлый луч пробьется в огненной парче,я в твои, о море, звездные глубиныопущусь на этом ласковом луче.1924
29. «В окошко ветвь стучится…»
В окошко ветвь стучится,качается иль нет.И, как печаль на лица,ложится первый снег.Заснежены трамваи,рисунки на окне.Я Ленина читаю —светло и ясно мне.Пускай летит снегамии холодом земля,и нэпманские гаммысквозь стены слышу я,—мы бурями до краямиры зальем совсем…Про это твердо знаюя, член ЛКСМ.Звучат шаги рассвета,их сосчитать нельзя.И маленький с портретаглядит Ильич в глаза.1924
30. ИЗ ОКНА
И. Днепровскому
В глазах лошадиных кровавые слезы,—трамваем хребет перебило с налету.Трамвай на минуту… и вновь за работу —он дальше бежит, он звенит на морозе.Кто слышал, как стонут и плачут колеса,когда переедут хребет или ногу?..Так конь одинокий хрипел безголосо,тянулся неистово к конскому богу.И в луже вишневой, густой от мороза,кружились, метались снежинки устало.Конь плакал… И мерзли тяжелые слезы…И рядом нежданная женщина встала.Стройна и тревожна, в буденовском шлеме,она подошла — и в упор из нагана…И очи погасли, и звякнуло стремя,а в небе снежинки, летящие пьяно…А в небе заря разлепила плакаты,и двинулись в песнях колонны с вокзала.Коня повезли. Лишь на камне щербатомгорячую лужу собака лизала.1924
31. СНЕГА
Мохнатая шапка, гадюкою шлык…А в сердце: «Констанция, где ты?»Вчера на расстреле — к смертям я привык —я снял с офицера штиблеты.На станции хлопцы гуляют давно,и сотник меж ними патлатый,рябой и курносый, ему — всё равно:за деньги полюбят девчата.Блестит за дверями заснеженный путь,как выстрел сухой и короткий…Уж близко Махно… им не страшно ничуть,танцуют гопак и чечетку.Я вышел: волшебный и сказочный вид,под снегом поля и овражки,и ясень под месяцем тускло блестит,зачем же здесь ружья и шашки?То — стража. С горящей цигаркой рука,—всю видно, от ногтя до шрама.Узнал по нему своего казака —дружок мой со станции Яма.На западе — яркие вспышки огня.«Дежуришь?» — спросил я Егора.Ему восемнадцать, он на год менямоложе. Донецкие горы —вот родина наша. Засыпаны мыснегами, и память, и души.Что это за грохот мне слышен из тьмы,уж не броневик ли, послушай!Поехали хлопцы за сеном в село —назад привезли нам их трупы…И сеном в санях, как на смех,замело их мертвые синие губы…Сегодня идем на отчаянный шаг:нашивки сорвем и погоныи к красным бежим через поле, овраг,сквозь все патрули и заслоны.Сменили Егора. И вот мы идем(а может быть, всё это снится?)на дальние вспышки, на пушечный гром,на яркие в небе зарницы.Я счастлив, я снова — поэт и шахтер,сдаваться, пожалуй, нам рано.Жены фотокарточку вынул Егор,чтоб мне показать, из кармана.«А сыну два года. Какой он теперь?Как он улыбается чудно!..»Прорвемся ли, выживем? Сколько потерь!И смерть нам грозит поминутно.Идем. И не видно уже казаков.А ветер нам стелет тревогу.А жители сала вчера, огурцови хлеба нам дали в дорогу.Смелее, товарищ! Винтовку бери,сражайся за правое дело.Идем. А над нами — сверканье зари,лес в золоте заиндевелый.Смелее, товарищ! Ты дымом пропах,и кровь запеклась на шинели.С тобою в восстаньях, любви и бояхузнали мы жизнь и взрослели.Вот мы на Лимане, и солнце встает,снега озаряя в округе,и кто-то, как плуг, его крепко беретв надежные, сильные руки…«Володька!» Я вздрогнул. Он крикнул: «Беги!»Подкрались откуда-то с краюпетлюровцы тихо, сверкнули клинки,что было потом — я не знаю.………………………………На западе — хмурые тучи в огне,быть может, Донецкие горы…Разрубленным ртом улыбается мнезастывшая маска Егора.Лежало, оборванной тише струны,Егора холодное тело…А карточка сына его и женыпрощальным укором чернела.1924–1925
32. МАРИЯ («Зеленеют хлеба, отцветает любовь…»)
Зеленеют хлеба, отцветает любовь,васильки поднялись полевые.Мак с дыханьем моим осыпается вновь,словно грустное имя — Мария…Мы с тобою одни, среди поля одни,ты стоишь предо мною, как вечер,я смотрю, как заплаканы очи твои,как покорно опущены плечи…В небе тучи бегут… Может, будет гроза?Заблистали над лесом зарницы…Я не смею сказать, я боюсь рассказать,что с тобой я решил распроститься…Что могу я?.. скажи… Мои дни — как кресты,я, как встарь, ничего не имею.Ты стоишь и молчишь… только ветер хрустити вздыхает под шалью твоею…Зеленеют хлеба, отцветает любовь,васильки поднялись полевые.Мак с дыханьем моим осыпается вновь,словно грустное имя — Мария.<1925>
33. ТРАУРНЫЙ МАРШ
Сегодня не с нами наш вождь, наш Ильич,остались одни мы в дороге.Но звучен, как прежде, призывный наш клич,и враг наш, как прежде, в тревоге.Учителя славным заветам верны,мы все — не сироты на свете:мы поля, завода и шахты сыны,Коммуны мы звездные дети!На желтом Востоке народы встают,ломают ярмо капитала;и черного Юга орудия бьют,и черное пламя восстало…Волнуйся, рабочих голов океан,мы дело вождя продолжаем.Звучите, оркестры, греми, барабан,мы телом и духом мужаем!Был день этот траурный полон тоски,товарищи горько рыдали.Рыдали рабочие, пушки, гудки,когда мы вождя провожали…На наших знаменах был поднят призыв:«Мы ленинцы, он — наше знамя!»Лежал недвижимый Ильич наш, но живв сердцах был навеки он с нами…Прислушайтесь, други: всё явственней гром,он вскоре над Западом грянет…Туда — наши взоры. Мы терпим и ждем,когда там рабочий восстанет.Наш красный маяк, неустанно сияй!Земля наша будет Коммуной.Мы смотрим вперед на столетия, в крайидем электрический, юный…И звезды над нашим челом расцвели,и звездная наша дорога.А там, в стороне, в придорожной пыли,руины разбитого бога.Сомкнемся! Ведь цвет мы земли трудовой,мы все от станка и от плуга.Сегодня — день памяти, вечно живой,вождя и товарища, друга.16 декабря 1925, 1957
34. «Боль печали…»
Боль печали,раны дней…Крик прощальныйжуравлей…Луг усталый,голый лес…Алый, алыйкрай небес.Синь во взоре,дрожь руки…И на взгорьеветряки.В мир далекийвьется шлях…Стынут щеки,все в слезах…1925
35. КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Люли, ой люди, сынок мой, усни!Был я таким же в далекие дни. Слушал, как ветер шумит и трава. «Мама, мамунька», — шептал я едва.Люли, ой люли, мой милый сынок!Месяца луч к нам забрел за порог. Месяца блик на асфальте блестит… То ли сверчок, то ль сирена кричит.Нынче, мой милый сыночек, весна,в городе ж песнь соловья не слышна, камни да камни, куда ни взгляну… Город, тебя и люблю и кляну!Не оттого ль я охвачен огнем,что зацвели тополя над Донцом, что не услышу, о радость моя, что не увижу их больше и я…Люли, ой люли, мой милый сынок!Луч на тебя загляделся в окно… Ты ведь не знаешь борьбы огневой. Месяц цветет над твоей головой,нити дрожат золотого луча,а над кроваткой — портрет Ильича… Ручки к нему протянул ты сейчас… Не на стене он, а в сердце у нас!Месяц уже и поник и поблек…Спи, мой послушный, мой милый сынок!1925