Он встал в ленинградской квартире,Расправив среди тишиныШесть крыл, из которых четыре,Я знаю, ему не нужны.Вдруг сделалось пусто и звонко,Как будто нам отперли зал.— Смотри, ты разбудишь ребенка! –Я чудному гостю сказал.Вот если бы легкие ночи,Веселость, здоровье детей…Но кажется, нет средь пророчествТаких несерьезных статей.
Когда тот польский педагог…
Когда тот польский педагог,В последний час не бросив сирот,Шел в ад с детьми и новый ИродТоржествовать злодейство мог,Где был любимый вами бог?Или, как думает Бердяев,Он самых слабых негодяевСлабей, заоблачный дымок?Так, тень среди других теней,Чудак, великий неудачник.Немецкий рыжий автоматчикЕго надежней и сильней,А избиением детейПолны библейские преданья,Никто особого вниманьяНе обращал на них, ей-ей.Но философии урокТоски моей не заглушает.И отвращенье мне внушаетНездешний этот холодок.Один возможен был бы бог,Идущий в газовые печиС детьми, подставив зло под плечи,Как старый польский педагог.
ПОКЛОНЕНИЕ ВОЛХВОВ
В одной из улочек Москвы,Засыпанной метелью,Мы наклонялись, как волхвы,Над детской колыбелью.И что-то, словно ореол,Поблескивало тускло,Покуда ставились на столБутылки и закуска.Мы озирали полумглуИ наклонялись снова.Казалось, щурились в углуТеленок и корова.Как будто Гуго ван дер ГусНарисовал все это:Волхвов, хозяйку с ниткой бус,В дверях полоску света.И вообще такой покойНа миг установился:Не страшен Ирод никакой,Когда бы он явился.Весь ужас мира, испоконСтоящий в отделенье,Как бы и впрямь заворожен,Подался на мгновенье.Под стать библейской старинеВ ту ночь была Волхонка.Снежок приветствовал в окнеРождение ребенка.Оно собрало нас сюдаПроулками, садами,Сопровождалось, как всегда,Простыми чудесами.
ДВА ГОЛОСА
Озирая потемки,расправляя рукойс узелками тесемкина подушке сырой,рядом с лампочкой синейне засну в полутьмена дорожной перине,на казенном клейме.— Ты, дорожные знакиподносящий к плечу,я сегодня во мракекак твой ангел, лечу.К моему изголовьюподступают кусты.Помоги мне! С любовьюне справляюсь, как ты.— Не проси облегченьяот любви, не проси.Согласись на мученьеи губу прикуси.Бодрствуй с полночью вместе,не мечтай разлюбить.Я тебе на разъездепосвечу, так и быть.— Ты, фонарь подносящий,как огонь к сургучу,я над речкой и чащей,как твой ангел, лечу.Синий свет худосочный,отраженный в окне,вроде жилки височной,не погасшей во мне.— Не проси облегченьяот любви, его нет.Поздней ночью — свеченье,Днем — сиянье и свет.Что весной развлеченье,тяжкий труд к декабрю.Не проси облегченьяот любви, говорю.
В ПОЕЗДЕ
Не в силах мне помочь,летя за мною следом,пронизывая ночьдождя холодным светом,он плачет надо мной,дымясь среди обочин,и стекол ряд двойной,как стеганка, прострочен.Так плачет только онв сырой ночи без края,цепляясь за вагон,с запинкой, призываяна помощь небеса,листая наш словарик,и каждая слезакак маленький фонарик.Он плачет надо мной,блестящий дождь глотая,любовь мою бедой,виной своей считая,твердя «Прости, не плачь», –и сам в пылу внушенья,как сердобольный врач,нуждаясь в утешенье.Он плачет потому,что нет конца мученью,что я кажусь емубезжизненною тенью;как с этой стороныстекла, где ссохлась муха,глаза мои темны,в них холодно и сухо.
Жить в городе другом — как бы не жить…
Жить в городе другом — как бы не жить.При жизни смерть дана, зовется — расстоянье.Не торопи меня. Мне некуда спешить.Летит вагон во тьму. О, смерти нарастанье!Какое мне письмо докажет: ты жива?Мне кажется, что ты во мраке таешь, таешь.Беспомощен привет, бессмысленны слова.Тебя в разлуке нет, при встрече оживаешь.Гремят в промозглой мгле бетонные мосты.О ком я так томлюсь, в тоске ломая спички?Теперь любой пустяк действительней, чем ты:На столике стакан, на летчике петлички.На свете, где и так все держится едва,На ниточке висит, цепляется, вот рухнет,Кто сделал, чтобы ты жива и неживаБыла, как тот огонь: то вспыхнет, то потухнет?
Четко вижу двенадцатый век…
Четко вижу двенадцатый век.Два-три моря да несколько рек.Крикнешь здесь — там услышат твой голос.Так что ласточки в клюве моглиЗанести, обогнав корабли,В Корнуэльс из Ирландии волос.А сейчас что за век, что за тьма!Где письмо? Не дождаться письма.Даром волны шумят, набегая.Иль и впрямь европейский романОтменен, похоронен Тристан?Или ласточек нет, дорогая?
СИРЕНЬ
Фиолетовой, белой, лиловой,Ледяной, голубой, бестолковойПеред взором предстанет сирень.Летний полдень разбит на осколки,Острых листьев блестят треуголки,И, как облако, стелется тень.Сколько свежести в ветви тяжелой,Как стараются важные пчелы,Допотопная блещет краса!Но вглядись в эти вспышки и блестки:Здесь уже побывал Кончаловский,Трогал кисти и щурил глаза.Тем сильней у забора с канавкойВосхищение наше, с поправкойНа тяжелый музейный букет,Нависающий в желтой плетенкеНад столом, и две грозди в сторонке,И от локтя на скатерти след.
СТОГ
Б. Я. Бухштабу
На стоге сена ночью южной
Лицом ко тверди я лежал…
А. Фет
Я к стогу сена подошел.Он с виду ласковым казался.Я боком встал, плечом повел,Так он кололся и кусался.Он горько пахнул и дышал,Весь колыхался и дымился.Не знаю, как на нем лежалТяжелый Фет? Не шевелился?Ползли какие-то жучкиПо рукавам и отворотам,И запотевшие очкиПокрылись шелковым налетом.Я гладил пыль, ласкал труху,Я порывался в жизнь иную,Но бога не было вверху,Чтоб оправдать тщету земную.И голый ужас, без одежд,Сдавив, лишил меня движений.Я падал в пропасть без надежд,Без звезд и тайных утешений.Ополоумев, облакаЛетели, серые от страха.Чесалась потная рука,Блестела мокрая рубаха.И в целом стоге под рукой,Хоть всей спиной к нему прижаться,Соломки не было такой,Чтоб, ухватившись, задержаться!
Еще чего, гитара!..
Еще чего, гитара!Засученный рукав.Любезная отрава.Засунь ее за шкаф.Пускай на ней играетГригорьев по ночам,Как это подобаетРазгульным москвичам.А мы стиху сухомуПривержены с тобой.И с честью по-другомуСправляемся с бедой.Дымок от папиросыДа ветреный канал,Чтоб злые наши слезыНикто не увидал.
Жизнь чужую прожив до конца…
Жизнь чужую прожив до конца,Умерев в девятнадцатом веке,Смертный пот вытирая с лица,Вижу мельницы, избы, телеги.Биографии тем и сильны,Что обнять позволяют за суткиДвух любовниц, двух жен, две войныИ великую мысль в промежутке.Пригождайся нам, опыт чужой,Свет вечерний за полостью пыльной,Тишина, пять-шесть строф за душойИ кусты по дороге из Вильны.Даже беды великих людейДарят нас прибавлением жизни,Звездным небом, рысцой лошадейИ вином, при его дешевизне.