Не наговорились. В прихожей, рукойс четвертой попытки в рукав попадая,о Данте, ни больше ни меньше, с такойнадсадой и страстью заспорить:— Ни рая,ни ада его не люблю.— Подожди,как можно… –(И столько же тщетных попытокоткрыть без хозяина дверь, позадиторчащего.)— Вся эта камера пытокне может нам искренне нравиться.— Онподобен всевышнему.— Что так же скучен?— Ну, знаешь… –И с новым запалом вдогонтрясущему дверь:— Если ты равнодушен,то это не значит еще… И потом,он гений и мученик.— В чьем переводечитал ты его? Где мой зонт?— Не о томречь, в чьем переводе. Подобен породегранитной, с вкрапленьями кварца, слюды.И магма метафор, и шахта сюжета.Вот зонт. Кстати, в моде складные зонты.— Твой мрамор и шпат — из другого поэта,не Данте нашедшего в них, а себя,черты своего становленья и склада.По-моему, век наш, направо губялюдей и налево, от Дантова аданаш взор отвратил: зарывали и жглии мыслимых мук превзошли варианты… –Опомнюсь. Мы что, подобрать не моглипросторнее места для спора о Данте?
Заснешь и проснешься в слезах от печального сна…
Заснешь и проснешься в слезах от печального сна.Что ночью открылось, то днем еще не было ясно.А формула жизни добыта во сне, и онаУжасна, ужасна, ужасна, прекрасна, ужасна.Боясь себя выдать и вздохом беду разбудить,Лежит человек и тоску со слезами глотает,Вжимаясь в подушку; глаза что открыть, что закрыть –Темно одинаково; ветер в окно залетает.Какая-то тень эту темень проходит насквозь,Не видя его, и в ладонях лицо свое прячет.Лежит неподвижно: чего он хотел, не сбылось?Сбылось, но не так, как хотелось? Не скажет. Он плачет.Под шорох машин, под шумок торопливых дождейОн ищет подобье поблизости, в том, что привычно,Не смея и думать, что всех ему ближе Орфей,Когда тот пошел, каменея, к Харону вторично.Уже заплетаясь, готовый в тумане пропасть.А ветер за шторами горькую пену взбиваетИ эту прекрасную, пятую, может быть, часть,Пусть пятидесятую, пестует и раздувает.
Сквозняки по утрам в занавесках и шторах…
Сквозняки по утрам в занавесках и шторахЗанимаются лепкою бюстов и торсов.Как мне нравится хлопанье это и шорох,Громоздящийся мир уранид и колоссов.В полотняном плену то плечо, то коленоПроступают, и кажется: дыбятся в схватке,И пытаются в комнату выйти из плена,И не в силах прорвать эти пленки и складки.Мир гигантов, несчастных в своем ослепленье,Обреченных все утро вспухать пузырями,Опадать и опять, становясь на колени,Проступать, прилипая то к ручке, то к раме.О, пергамский алтарь на воздушной подкладке!И не надо за мрамором в каменоломниЛезть; все утро друг друга кладут на лопатки,Подминают, и мнут, и внушают: запомни.И все утро, покуда ты нежишься, сонный,В милосердной ночи залечив свои раны,Там, за шторой, круглясь и толпясь, как колонны,Напрягаются, спорят и гибнут титаны.
Придешь домой, шурша плащом…
Придешь домой, шурша плащом,Стирая дождь со щек:Таинственна ли жизнь еще?Таинственна еще.Не надо призраков, теней:Темна и без того.Ах, проза в ней еще странней,Таинственней всего.Мне дорог жизни крупный план,Неровности, ознобИ в ней увиденный изъян,Как в сильный микроскоп.Биолог скажет, винт кружа,Что взгляда не отвесть:— Не знаю, есть ли в нас душа,Но в клетке, — скажет, — есть.И он тем более смущен,Что в тайну посвящен.Ну, значит, можно жить еще.Таинственна еще.Придешь домой, рука в мелу,Как будто подпиралИ эту ночь, и эту мглу,И каменный портал.Нас учат мрамор и гранитНе поминать обид,Но помнить, как листва летитК ногам кариатид.Как мир качается — держись!Уж не листву ль со щекСмахнуть решили, сделав жизньТаинственней еще?
МУЖЧИНА С РОЗОЙ
Мужчина с розой на портрете,Ее он держит меж двух пальцевЗа стебель гибкий и точеный,Перевернув к себе затылком,Молодцевато и брезгливо,Как все мужчины.Что он мужчина, нет сомнений.Напрасно б венский аналитикСтарался розу допроситьС пристрастьем: нет ли фетишизма,Инверсионных отклонений, –Их нет, им неоткуда быть.К тому же, роза бессловесна,Полузамучена верченьемВ руке, не помнит, где мучитель,Где стол, где кресло, где букет.В кафтане, с пышными усами,Мужчина с розой полумертвойГлядит, не зная, что с ней делать.Вдохнуть тончайший ароматЕму и в голову, конечно,Прийти не может (то ли дело –Сорвать и даме поднести!).Так и должны себя вести,Так и должны чуть-чуть небрежноМужчины к жизни относиться,К ее придушенной красе,Как этот славный офицер(Тут нету места укоризне), –Чуть-чуть неловко, неумело,Затем что нечто, кроме жизни,Есть: долг и доблесть, например.
КУСТ
Евангелие от куста жасминового,Дыша дождем и в сумраке белея,Среди аллей и звона комариногоНе меньше говорит, чем от Матфея.Так бел и мокр, так эти гроздья светятся,Так лепестки летят с дичка задетого.Ты слеп и глух, когда тебе свидетельстваЧудес нужны еще помимо этого.Ты слеп и глух, и ищешь виноватого,И сам готов кого-нибудь обидеть.Но куст тебя заденет, бесноватого,И ты начнешь и говорить, и видеть.
Какое чудо, если есть…
Какое чудо, если естьТот, кто затеплил в нашу честьНочное множество созвездий!А если все само собойУстроилось, тогда, друг мой,Еще чудесней!Мы разве в проигрыше? Нет.Тогда все тайна, все секрет.А жизнь совсем невероятна!Огонь, несущийся во тьму!Еще прекрасней потому,Что невозвратно.
ПИРЫ
Андрею Смирнову
Шампанское — двести бутылок,Оркестр — восемнадцать рублей,Пять сотен серебряных вилок,Бокалов, тарелок, ножей,Закуски, фазаны, индейки,Фиалки из оранжерей, –Подсчитано все до копейки,Оплачен последний лакей.И давнего мира изнанкаНа глянцевом желтом листеСлепит, как ночная ФонтанкаС огнями в зеркальной воде.Казалось забытым, но всплыло,Явилось, пошло по рукам.Но кто нам расскажет, как былоБеспечно и весело там!Тоскливо и скучно!СатираНа лестнице мраморный торс.Мне жалко не этого пираИ пара, а жизни — до слез.Я знаю, зачем суетливо,Иные оставив миры,Во фраке, застегнутом криво,Брел Тютчев на эти пиры.О, лишь бы томило. Мерцало,Манило до белых волос…Мне жалко не этого балаИ пыла, а жизни — до слез,Ее толчеи, и кадушкиС обшарпанной пальмою в ней,И нашей вчерашней пирушки,И позавчерашней, твоей!
Быть классиком — значит стоять на шкафу…
Быть классиком — значит стоять на шкафуБессмысленным бюстом, топорща ключицы.О, Гоголь, во сне ль это все, наяву?Так чучело ставят: бекаса, сову.Стоишь вместо птицы.Он кутался в шарф, он любил мастеритьЖилеты, камзолы.Не то что раздеться — куска проглотитьНе мог при свидетелях, — скульптором голыйПоставлен. Приятно ли классиком быть?Быть классиком — в классе со шкафа смотретьНа школьников; им и запомнится ГогольНе странник, не праведник, даже не щеголь,Не Гоголь, а Гоголя верхняя треть.Как нос Ковалева. Последний урок:Не надо выдумывать, жизнь фантастична!О, юноши, пыль на лице, как чулок!Быть классиком страшно, почти неприлично.Не слышат: им хочется под потолок.
Контрольные. Мрак за окном фиолетов…
Контрольные. Мрак за окном фиолетов,Не хуже чернил. И на два вариантаПоделенный класс. И не знаешь ответов.Ни мужества нету еще, ни таланта.Ни взрослой усмешки, ни опыта жизни.Учебник достать — пристыдят и отнимут.Бывал ли кто-либо в огромной отчизне,Как маленький школьник, так грозно покинут?Быть может, те годы сказались в особойТоске и ознобе? Не думаю, впрочем.Ах, детства, во все времена крутолобыйВид — вылеплен строгостью и заморочен.И я просыпаюсь во тьме полуночнойОт смертной тоски и слепящего светаТех ламп на шнурах, белизны их молочной,И сердце сжимает оставленность эта.И все неприятности взрослые наши:Проверки и промахи, трепет невольный,Любовная дрожь и свидание даже –Все это не стоит той детской контрольной.Мы просто забыли. Но маленький школьникЗа нас расплатился, покуда не вырос,И в пальцах дрожал у него треугольникСегодня бы, взрослый, он это не вынес.
ПОСЕЩЕНИЕ
Я тоже посетилТу местность, где светилМне в молодости луч,Где ивовый настилПружинил под ногой.Узнать ее нет сил.Я потерял к ней ключ.Там не было такойЛожбины, и перилБерезовых, и круч –Их вид меня смутил.Так вот оно что! НетТой топи и цветов,И никаких примет,И никаких следов.И молодости следРастаял и простыл.Здесь не было кустов!О, кто за двадцать летНам землю подменил?Неузнаваем ликЗемли — и грустно так,Как будто сполз ледникИ слой нарос на слой.А фильмов тех и книгЧудовищный костяк!А детский твой дневник,Ушедший в мезозой!Элегии чуждыПривычкам нашим, — намИ нет прямой нуждыРаскапывать весь хлам,Ушедший на покой,И собирать тех летПодробности: киркойНаткнешься на скелетТой жизни и вражды.В журнале «Крокодил»Гуляет диплодок,Как символ грозных сил,Похожий на мешок.Но, может быть, всегоУжасней был бы видДля нас как раз того,Чем сердце дорожит.Есть карточка, где тыС подругой давних летЛюбителем заснят.Завалены ходы.Туманней, чем тот свет.Бледней, чем райский сад.Там видно колею,Что сильный дождь размыл.Так вот — ты был в раю,Но, видимо, забыл.Я «Исповедь» РуссоКак раз перечитал.Так буйно зарослоВсе новым смыслом в ней,Что книги не узнал,Страниц ее, частей.Как много новых лиц!Завистников, певиц,Распутниц, надувал.Скажи, знаток людей,Ты вклеил, приписал?Но ровен блеск полейИ незаметен клей.А есть среди страницТакие, что вполнеБыть вписаны моглиТолстым, в другой стране,Где снег и ковыли.Дрожание ресниц,Сердечной правды пыл.Я тоже посетил.Наверное, в наш векМеняются скорейЧерты болот и рек;Смотри: подорван тыл.Обвал души твоей.Не в силах человекЗамедлить жесткий бегЛужаек и корней.Я вспомнил москвичей,Жалеющих Арбат.Но берег и ручейТех улиц не прочнейИ каменных наяд.Кто б думал, что пейзажПроходит, как любовь,Как юность, как мираж, –Он видит ужас нашИ вскинутую бровь.Мемориальных букв,На белом — золотых,Экскурсоводок-бук,Жующих черствый стих,Не видно. МолочайОхраны стариныНе ведает. Прощай!Тут нашей нет вины.Луга сползают в смерть,Как скатерть с бахромой.Быть может, умереть –Прийти к себе домой,Не зажигая свет,Не зацепив ногойНи стол, ни табурет.Смеркается. ДрузейВсе меньше. Счастлив тем,Что жил, при грусти всей,Не делая проблемИз разности слепойМеж кем-то и собой,Настолько был важнейЗнак общности людей,Доставшийся ещеОт довоенных днейИ нынешних старух,Что шли, к плечу плечо,В футболках и трусах,Под липким кумачом,С гирляндами в руках.О, тополиный пухИ меди тяжкий взмах!Ведь детство — это слухИ зренье, а не страх.Продрался напролом,Но луга не нашел.Давай и мы уйдемЛегко, как он ушел.Ты думал удивитьНабором перемен,Накопленных тобой,Но мокрые кустыНе знают, с чем сличитьОтцветшие черты,Поблекший облик твой,Сентиментальных сценСтыдятся, им что ты,Должно быть, что любой.И знаешь, даже радЯ этому: наш мир –Не заповедник; складЕго изменчив; дырНе залатать; затоНовехонек для тех,Кто вытащил в лотоСвой номер позже нас,Чей шепоток и смехТы слышишь в поздний час.