Там где чемоданы различного видаи черные и коричневыеи серенькие за восемь в крапинкуТам где хозяйственные сумкиПо семь рублей — синие. цвета кофе и черныеТам Пармезанова и Толоконцева шныряют глазамиТам юноша Калистратов выбирает ДОСААФа сумкусинюю с белой надписьюносить будет на плечестоит четыре восемьдесятТам военный Мордайловвзял чемодан за восемь десятьи тут же сунул внутрьсвой небольшой чемодан«Матрешка у вас получилась» —сказала ему Вездесущева — внимательная старушка«Да вроде» — сказал военныйА на них напирали сзадиРедкозубов из ТулыИ Беляков из СтепаничейКошмаров из Ленинградастоял одиноко в шагеРейтузова отделиласьпышная такая блондинкапошла тайком вспоминаяо муже своем волосатомВдруг ее охватило…Она остановиласьчтобы переждать наплыв страстиНа Рейтузову наткнулся Португаловспециальнотолстенький наткнулсяРейтузову он обхватилбудто грозил упастьи ущипнул за бокхоть и ватное было пальто— Ай что вы! — она вскричалаА он же прошелответив— Стоят и ловят ворон!..Там где зонтики переливаютцвета один на другойТам долго стоит Попугаевмилый глупый смешнойВ желтом кашне на шееписал и он стихии он ходил вечерамив Дом культуры связистовЛицо Попугаева тихозажмурен его один глазлет имеет он сороки средний покатый ростВолшебство его обуялокакое-то на этом местеНо вот волшебство проходити Попугаев задумалвыбрать себе одеколонУже он неуверенно роетсяГлазами в огромных витринахгде выставлено всем угодноемеж лампВ основном зеленые жидкостиВ флаконах по форме всякихГде мойсвойодеколониль естьтутоннет тутгде естьвсем естьмне нетАх ты!где ж онне вижу что-точто-то не замечаюАх вот!нет не онэтот два десять называется «Заря»но вот уж мойно нет. не мой онэтот чужой стоит пять рублейназывается «Москва» он плоскийАх вот мой маленький квадратныйназывается «Вздох»стоит тридцать копеекнапирают на Попугаева налетевшиеЧайкин рабочий со своею Фросею юной женойВсей разделенной на сосисочные кускиИ в огромной косо надетой шапкеПрыщавый Шариков одеколон подыскиваетКокетливая Нюськина в мехах всяНо тонкая и выделяющаясяс побеленным нахмуренным лицомвсе требует и требует у Борькиной— которая больная продавщицаВот это дайте! Это дайте! Это!Ну наконец уж Нюськина уходит надменнотак ничего и не купивА вслед ей Борькина шипит «У крокодилица!Надела жуткие и красные до локтя перчатки…»Милиционер Дубняк побритый и тугойстоит качая круглой шеейему осталось три часачтобы уйти отсюда в домА его дом полон борщоми дочь приемная Косичкинасидит за письменным столомрешает шутки арифметикиЖена же его по девичьей фамилии Белесовасидит глядит в окнои волосы намазала каким-то жиромВ отделе где перчатки там толпаПерчатки весенние по четыре рублякофейные и красные коричневыезеленые и черные в бумажкахВ этом сезоне моден желтый цветберут берут и продавцы снуютОдна Кудрявцева другая Битоваи меж собою безобразные врагиВедь Битовой же муж же нынешнийон бывший есть жених КудрявцевойКудрявцева и яду бы влилаНаташке Битовой в воду газированнуюКудрявцева худа и высока. чернаи длинный носА Битова такая это плотнаяи светлый волос коротко подрезанобтянутая юбкою с рубашкойи все у ней рельефно выступаетКудрявцеву одежда же не обнимает«У ней же ваточная юбка»— сказала год назад емуТы брось эту Кудрявцеву совсемваточная юбка — заграничная покупкау нас в магазине продавалась всемТеперь они снуют вдвоемПриносят и уносят перчаткиБумагой яркой шелестяти давно замокли все до пятИм помогать пришла уженачальница у них — Постелинаее завитых локонов струятся круглые потокиИ бельма маленьких очковнеустрашимы и жестокиРукой привычною онаСо всем управилася быстрои пота даже не течетЕе «железное бедро»все меж собою называют«Кассирши Кати Дирижаблевойнедавно умер младший сын» —Во втором этаже говорила уборщица Тряпкинасиней работнице гладильного цеха Палкиной— и знаете отчего?— думаете собственной смертью да?— Так нет же — нет. Его убили…— Он шел в двенадцать ночи по переулкуОн девушку свою Ирину провожал— Ах мать же столько говорила«Ты поздно не ходи Николка!»А он пошели вот убит— А девица?— Он проводивши домой верталсяну тут они его и уследившии нож ему под сердце только — штырк!— А кто они?— Они студентыНа той же улице живутДва брата Васькины. По двадцатьодин в электромеханическомДругой учился. но прогнали…гулял по улицам пока…— Но это ж надо… кровь. ножом жев чужие теплые кишки— За эту девочку младуюдолжно сын Катин был забит— Да. Девочка такая славная— Но им теперь дадут расстрел— Конечно. Совершеннолетние…Их не помилует судья…Подходит Холкина — мороженым онаторгует и звенитвся мелочь в белых карманах халата— Вы о Николке уничтоженномда тоже мальчик был не ватаОн приходил сюда к мамашеи представляете —Я ушла на три минутыи оставила его —мол ты Николочка постой!Пришла и нету двух рублей —Не брал! — и всесвои вложила— Да говорят что не ножом убилиа убили отверткоюи умер не упав у двериИ до своей квартиры не бежала уже в спальне у нееОна глядит… Ох бедна девочкаон у кровати весь в крови…Там где мужские готовые костюмытам бродит сотня человекОдин — Мещеровпятьдесят четыре —ему размер подыскивать пораХотя ему шестнадцать лет — он огромная гораКосматиков с своей женоюЗамотанные в тряпочки деньжаткиЕрусалимов с Ерусалимовоюроскошные откормленные в шубахПреклонова с санями на плечеи с сумкою хозяйственной в рукеКарминова с юношей Прыткинымповисшая на правой руке— У вас ли импортных ли нету?А продавец войны попробовал он лысыйи за ухом карандаши говорит он — Нету! Нету!Хотя ведь есть и вон висятНо он таких не одобряетОн Семиклиновон выказал всю храбростьхотя понятноничего ему другогоне оставалось на войне выказыватьИль дезертир иль храбрый воинодин из двух — середины нетОн почему-то вдруг придумалчто этот малый не пойдетв войну приказ командный выполняяСгубить раз триста молодую жизньВон девка на руке его виситкостюмы ищет пошикарнейАх Семиклинов — это выно только лучшая одеждаи более высокий ростАх Семиклинов! Он пойдеткак миленький! Куда деваться…За юной парою стоитне юная жилицаНе то чтобы такое званиеНет. Занимаемая должностьОна у него машинисткаи можно б сказать по любви бкогда б не брала за своеразгоряченное внешнее телорубли и рубли и подаркиСегодня вот Федор Иванычее друг и начальник— гуляют и смотрят товарыи ей и ему заодноА завтра Петр Степанычведет ее вначале в кинозатемгуляют и смотрят товарыи ей и ему заодноА в среду с шофером Васькойсовсем уже просто таклежит она на диванеи милый — шепчет ему…Кому и какое делопусть любит и молодеци соединяет приятноес полезнымеще древние так советовалиА вот очень милая юркаясебе пробивает дорогув чаще шипящей людейК мужу. к любимому мужуона продвигается. Он жестоит пред венгерским издельеми мнет его за отворот— Купи дорогой! очень модно!приятный коричневый цвети так подходит к плащуя галстук тебе сыщуИ он согласен. Да купим— Вы выпишите нам — продаватель!Шурх — шурх — карандаш — готово!— Касса налево — там…— Маня! Дай два рубля мне!— Сейчас! А не надо ли три?!— Деньги держи покрепчеда в сумку гляди не кладитут живо утащат… толкучка— Костик! а может не надовсе-таки маркий цвет?!— Ты ничего не понимаешьмы доживем до получкиУже немного осталосьвсего девятнадцать днейПетя. Геннадий и Шура Алейниковтихо и скромно стоят в разных местах залаКостюмы их не интересуюткарманы их интересуютОни довольно-таки одетыВот Шура заметил. толкнул Геннадия— Геннаша — смотри-ка — седой боберЧто надо! Железный старик с супругойи дочка прелестная… — слева прикрой!И тут они коротко пересмеявшисьбудто случайно столкнулись с семьеюэтого самого седого почтенногоседого умного бобра— Ах извините — респектабельнозубом золотым переднимсверкнул Алейников шикарный —— Здесь все ужасно поспешают!— Да ничего — старик ответили он конечно не заметилчто уж уплыл его бумажникУшли и Шура и Геннадийи вслед за ними мощный Петякоторый должен замыкать— Старик — он новых денег кучивозьмет перо и настрочитВсем людям надобно поровнукак жаль что все наоборот!так рассуждает Шура Алейниковизвестный среди своих близкихкак очень мудрый человек…Монголова — девочка лет шестнадцатистоит мороженое грызетее пальто уже не новоно она нынче не готовачтоб худшую едать едулишь бы купить себе туфлюс большим бантом. с тупым носкоми лаковую как рояль…Работник прилавка МармеладовВысокий и спортивный пареньвихляется всем телом за прилавкомвсем покупателям себя показываяТут покупает маленький Коптилкинбольшую лампу для ночейи покупает здесь Сопливкинна кухню новый выключательИ покупает тут Хозяйкиндверные ручки попрочнееИ покупает тут ИнженеркинКарниз. торшер. и люстры триЗдесь дама черная ТбилисцеваСтоит и продает мимозыиз чемодана вынимаяи в воздухе рублем махая— Один лишь рубль — бери мимоза!Ее сыны от нее невдалекетакже с мимозою в рукев больших надвинутых фуражкахТюли. Тюли. Гардины. ТюлиПродавец Евфросимова желта и длиннак ней приходит знакомый Прошкинпросит занавес в горошку…оскорбляется… уходит…так как Евфросимова не находитА вторая и третья продавщицы сестры Александровынедавно приехали от полей от травыеще венком у них их косына голове у них лежатеще они коряво говорятно в общем поняли и знаюти очень тщательно считаютКирпичкин. Золотцев и Брагиннапилися с работы идяи так как проходили мимозашли и стали покупатьУже купили десять ружейХотя на всех один ребенокуже купили двадцать книжеки пять игрушек надувныхуже приобрели халатыдве ручки для лопатыВ кульке огромном апельсин гор'yи часто их кидают на пол— А ну! кто подберет! А ну!Им делали предупрежденьяони на это говорят— А мы справляем день рожденьяк тому же мы пролетарьят…Ах. Боже. где еще мы не были!?(восклицат. вопросит. раздумье)Ах — Гастроном — в нем сон и явьпереплелися столь теснейшегде сельдь где море где свининаздесь все чем славится едаБутылок много их зовет покушатьА потом укромно поблеватьКонсервных банок тридцатькупила Грушкина однаИ сорок овощных суповкупила Килькина однаА Елкина купила клюквус сиропом в сахарном сокуНесут откуда-то и брюквув сумах переметных на плечахПоэт идет — он Простаковон перерос и недоросон съел бы пару судаковиль пару гусаковЕму знакомы эти людион с ними уж водил знакомствоОни все страшно интересныувидишь одного — замрешь —Они себе любовников имеютлюбовницев прекраснолицыхтрагедии с собой и фарсыв карманах головы несутВот Простаков встречает Анну— Ах Анна! Анна! мы усталиВсе ноги уж болят мои!Все ноги уж болят твои!Идем же кушать и домойпод временный свой кровшаги пожалуйста удвой…И кушают онеуже в отделе где видн'oкак собрался Пестрядин выпитькак выпил Рюмкин уж ужеи стало смутно на душеИ тут они вдвоем сказалиИ Простаков и Анна вместе— Мы жили жили уезжалине знали что такое гули знали что такое шумВедро пластмассовое стоитвсего лишь два рубля и толькоТеперь мы кушаем бульон с яйцоми на второе — тефтел'u…(А в улицах летали ордыкаких-то новых новых вещейВот дуб четырехлетний. Три рубля пятнадцатьвот угол дома — сорок два с пятакомвот неба северный кусочек в метра дваон стоит сто пятьдесят четыре и ноль ноль)Ах Анна — кудри у поэталетали раньше не задаромПровал он видел человекаА нам предстали человекикоторых горд всеобщий шум.
1968 год
Из книги «Третий сборник» (1969)
Мелькают там волосы густо…
Мелькают там волосы густоНастольная лампа горит«Во имя святого искусства»Там юноша бледный сидитБледны его щеки и рукиИ вялые плечи худыЗато на великое делоРешился. Не было б беды!И я этот юноша чудныйИ волны о голову бьютИ всякие дивные мыслиОни в эту голову льютАх я трепещу… НевозможноЧтоб я это был. Это я?!Как дивно! Как неосторожно!Как необъяснимо — друзья!
В прошлый праздник ровно в понедельник…
В прошлый праздник ровно в понедельникЯ сидел у краешка столаБледная бескровная беседаЧуть плылаВозникали образы и тетиРодственников также и другихВ черной и бессмысленной работеДни прошли у нихБеспощадно вышел призрак папыИ сурово произнес«Думал ты один — а мы растяпы?!Ну наш род вознес?!»«Нет не удалось тебе я вижуСтановись в наш строй!Похвалялся ты бесстыжий —Мы — рабы. А ты — герой!»Возразить не знаю что — шепчу лишь:— Я герой! Герой!Погоди-ка папа что ты тулишьМеня в общий стройОбладаю даром обладаюПропади отец!Я умру и всех вас напугаюНаконец!
Элегия
Я люблю живую капустуОчень высокого ростаЛюблю видеть Валентину ПавловнуВыходящую из дома утромТихую мечтательную зеленьС кислым тургеневским оттенкомПеремежающуюся девушками немногоРозовыми платьями мелькаяЖизнь размеренную без бега без шумаПоследнюю книгу с заломленной страницейСлегка духами подмазанную мамуОна щебечет словно птицаБелый столик на нем яркий завтракИз помидоров. яичницы. молокаПротянутую в воздухе рукуЭто моя собственная рука
Валентин походкой шаткой…
Валентин походкой шаткойК Николаю подходил— Николай! — мне очень жалкочто отец твой уходилУмирать конечно часторядом с нами начинаютНепонятно и опасночто все ближе подступаютДа ответил Валентинутихо тихий НиколайВидишь черную резинуВидишь гроба узкий крайТот пытался — этот взялсяЭтот мнил — Наполеон!Мой отец — он ведь валялсяПеред смертью. — Да-да — он!Выходивший очень смелоГоворивший — Я стерплю!А когда дошло до дела…Человека не люблю!— Но! — сказал тут Николаюпобледневший ВалентинЧеловека тоже знаюи не он такой одинХоть премудрая скотинаи загадочная — да!Но мила ему перинаи не впрок ему годаОн не учится — не тянетНитку мыслей из себяТелом меньшает и вянетСпит и ест он без стыдаЯ вот тоже тоже тоже!Не отличный от другихВалентин рукой по кожеУлица провел… затихДа и я с отцом согласныйотвечает НиколайПуть великих — путь опасныйЛучше будем как весь край
Послание
Подушки и столы великолепныА освещенье лучшим быть желаетВсе восемь окон в сад глядят глубокийИ запах надо вам сказать мешаетНастолько он силен и так тягучЧто хочется забросить все занятьяИ просто посидеть… пол мог быть много лучшеОбои хороши а кухня в пятнахНу в общем я решил что это нам подходитЦена хоть велика — но жизнь-то ведь уходитХочу вставая окна открывать лишь в садНельзя быть медленным уже схватить спешатНаведывались некоторые людиНо нам хозяин обещал и так и будетМы снимем этот дом и ты езжай во вторникА то я тут один как будто я затворникУже тут говорят — а где его жена?А некоторые — мол а есть вообще она?
Пятница. Ничего нет…
Пятница. Ничего нетпоследняя скотина с последним дедомзанята скудным обедомна краю холодного холмаНизкая небесная тьмаТропинки по которым летом ходилиЛюди. собаки. ежиЗавалены листьями скользкимиИ только глухой ненасытный дедДает последний обедА земля вольная пустая бессмысленнаяНечего ей предложить купитьИ небо такоеСловно вот-вот появитсянеземная девочка в белом платьицеПятница.
Все листья больше. все они хуже…
Все листья больше, все они хужеБолее черны более желтыДействуют сильнее на мое самочувствиеИ пустые ветки и пустынные поляКто может знать — никто не знаетМожет я последнее донашиваю пальтоИ вчера в парикмахерской осталисьВолосы которые не оценил никто
Я в мыслях подержу другого человека…
Я в мыслях подержу другого человекаЧуть-чуть на краткий миг… и снова отпущуИ редко-редко есть такие людиЧтоб полчаса их в голове держатьВсе остальное время я есть самБаюкаю себя — ласкаю — глажуДля поцелуя подношуИ издали собой любуюсьИ вещь любую на себе я досконально рассмотрюРубашкуя до шовчиков излажуи даже на спину пытаюсь заглянутьТянусь тянусьно зеркало поможетвзаимодействуя двумяУвижу родинку искомую на кожеДавно уж гладил я ее любяНет положительно другими невозможномне занятому бытьНу что другой?!Скользнул своим лицом. взмахнул рукойИ что-то белое куда-то удалилосьА я всегда с собой
И лесом синими краями…
И лесом синими краямии серединой кровяноюВсе осени по случаю дымилосьАх не было и нет примеровчтоб блудный сын когда-нибудь вернулсянепрочно его пятка выступаетиз мрака длинношерстогоБывалочто пятку целовал отец замшелыйбанкир зеленый часовщик сутулыйНо блудный сынукравши дорогой прибор столовыйв свои мытарства углублялся сноваИ так всегдаи не успеетотец отстроить здание доверья к сынуУже он возвращается и молитприняли стены и чтоб мать простилаи старый водоем его купал
Фантазия необъяснимо больно…
Фантазия необъяснимо больноПо рекам протеклаи лист кувшинки водяной заделаи домик над водойПятнадцать лет вам былои полон молока ваш взор покатый сладкийи глупая красивая головкаи выраженье рук и глаз как телкикоровки молодой и наливнойТак вы гулялиголубка сжимаяи гладя полною рукойИ нищими казались я и мой больной приятельА как бледны!А на лице как много пятен!А вы чужды застенчивости гнилиполуодетая вы по двору ходили