Все рубища. все немощь или белостьбогатырей в лесу оторопелостькогда берет их соловей из их одеждобразованием играя. свистом. крикомон держит их в молчании великомИ белотелость и одеревенелостьсих невежд— А ну-ка ну! провинциальных нашихбогатырей в болотах вечно спавшихпочесывая ногу и ногойАту! Гони! восточная собакавеселая и дерзкая однакоА лежебоки впились в перегнойСтоит Илья который знамя звукаДобрыня не удержит сердца стукаТугарин-змей смеется сгорячаА белотелые испуганы и безволосыслегка жирны от страха уж раскосы…Владимир выглянул из-за плеча
2
Пошел учиться. и бледным окомчитал программуЛучи из русских князей с когтямивпервые Рюриктупой лукавый пустой Владимирс широким локтем богатырии чисто поле. и злаки злаки…медвежий кореньгустые мощии злаки злаки…Вдруг островерхих татар причудасюда заездомлет так на тристаи это время проколыхалосьна злаках злаках…медвежий корень…
3
Идут костры. шумят знамена толкомкричит лисица изумленным волкомсплетаются червленые щитылюдей полно. вокруг степей без звукаи дерзко лица налитыиспугом. супом. лукомНе плачь не плачьовраг как аналитики князь сидит он будто паралитики размышляет в шелковой тениСегодня ты разделся и рассталсяЧего чего походом добивалсяКогда огни огни огни огниИ воины уж управляют княземслучайность села воинам на шеивраги скользят степные будто змеии больше больше азийУж азии стали мелькать вокруги в дереве в поклоне. в жесте рукв склоненной лошади и в лошадином мясеи лик их общий красенОбразование. Европа. полусонпоход поход сквозь летописи строемУмрем умрем и странностью покроемтак имена покрыть мечтает онА возле в ответвлении оврагакак чем убить совет решает врагаУбить мечом или убить ли ядомТого и этого им очень очень надоИ сквозь других убийств непроходимый стройбез честолюбия. домой домой домой!
Лхаса
Какие-то фанзы. какие-то брынзытусклые бронзы и желтые бонзыглядят пред собою инглизыИх Кук не ведет капитанА ведет с кровью даже славянПредводитель встает на карнизыи кричит пред собою девизыИ яблоко раздораим предлагает Лораих медсестра на восемь человекИ расстилается пред ними гор и рекужасный вид ТибетаИ разве не дали обетаво Лхасу войтии на этом путидорога как вид винегретаГде камень. кустарник. ледник и гораи вечером камень и осыпь с утраОни же идут не смолкаяоружьем поя и бряцаяИ крутится их разговорвкруг Лхасы уже с давних порБольшая ли очень иль мелкая что ль?Накинуть на город туманы извольЗашли бы мы все под туманыВ ворота вошли неузнаныКто мы и что мы? — европейцев отрядиль просто ли скопище местных ребятНа уток охотиться горныхходили в одеждах притворныхи стража смеется монаховВ тумане их вид одинаковНо нет не прошли. желтоглазымонахи имеют указыи вмиг отложив свою брынзухватают рукою за бронзуМечи и мечи застучалиа ружья преступно молчалиЛежат европейцы почтиМечта их во Лхасу войтибыла недоступной мечтою.Их пятку находят босоюи тащут кладут в упаковку камнейи кажется что европеец злодейИ дальше живет мирно Лхасаи запах удушливый мясаЧто знает сей город что заперто в нем?Мы таинство это когда-то вернемСейчас оно заперто в ЛхасеА будет преподано в классеНо это ужасно чтоб белый народвсе видел и знал непременно впереди взявши любые предметыиспользовал бы их ответы
Маленькие люди — родители мои…
Маленькие люди — родители моиженские груди — домики — бадьиВанные. столовые. вилки да ножиЖурналы все «Работница» серы и свежиЕще журнал «Здоровье» — симптомы и врачимама моя мама — сердце подлечи!Выкройка для блузки. Картошка мясо — хлебТо-то избегаю этих я судебТо-то с детства в сторону. в сторону смотрелИ подобно ворону-птице улетелНачал потихонечку. смеялись не учлиВот я и достукался. сам один вдалиЭх не туда бежали — юный ЭдуардНо тогда б едва ли. получился б бардА ныне получился. фамилия нашласьЭх что ж я не лечился. Мама не взялась
Ода Сибири
Россия солнцем освященнаМосква и зданиев верхиСтоит в зиме непротивленнаПоди ее воспеть смоги!и рельсы что идут повсюдучерез полянные лесаи хвои синие. И грудымехов. их длинные власаВ стране и соболь и куницаи мелкий безобразный мехи я владею кошек всехмечтая шкурой насладитьсяТо хмур то мрачен лес восточныйи грузный холм стоит Хинганединственный сквозь лес и срочныйстремится поезд северянЕго охватывают фонаринемногие кусочки рядомА остальное — посмотриВсе так же дремлет под нарядомиз хвои и шишек и снеговиль летней многослойной пылиЖильцы сибирские цедилина переездах мало словКогда в щедроте рестораннойиз Магадана дикий гости*бросает деньги добрый пьяный(вам это видеть довелось?)— не верьте щедрому собратуназавтра ломит головаВы римлянин а он проклятыйРаз варвар он. и варвар дваМогучая лежит державатам в прикитайской сторонеВозле Амура слева справаживут войска на целинеТам танки сном еще объятыракеты спрятаны в холмахи там китайские ребятаразведкой ползают во тьмахВполглаза спят мои ИваныКазак же — белый старожилрассказывает в меру пьяныйкак он и в царскую их билА на востоке там эскадраМатросы бегают в портуВ Японию глядят и правдалишь адмиралу в рапортуЯпонцы вроде ищут рыбуна шкунах небольших системно приглядеться коль могли быувидим — заняты не темОт городов идет японскихмогучий пар и твердый жари закрывает даже солнцеи с населением кошмарУ них подъем в литературеАкутагава. Такубок(Но если б были в нашей шкуреяпонец вряд ли что бы мог)Но мы вернемся под обрывыродных восточных береговИваны. Пети ищут рыбуи ловят крабов и китови порт Находка. доски. доскии крики «Майна!» — подымайПока же спит весь град московскийда и вообще весь старый крайЛюблю Сибирь когда подуматьлюблю ее призывниковидущих в армию. и чумыее чукчей-охотниковлюблю московских переводчици слово громкое бурятее досафовцев и летчици в яркой тундре оленятКипят чаи. смеются чумыВосходит солнце в сторонено непричастен я угрюмои ледовито скучно мнеЯ не могу их дни простыес усмешкой брата разделитьВедь вот стихи эти такиежурнал не может поместитьМне нужно книжек от БодлераОт Андре Жида и МишоА нет — нехороша и эраВ стране и жить не хорошо*И если нет И. Кабакована выставке. а вышел срокИ нарисованного слова«Где Петя?» я найти не смоги коль уехали ребятана Запады в чужую глушьи я уеду. что же я-то!Прощайте вы — мильены душ!И вы — о редкие дороги!И ты внизу — Хорезм. Памир!И пусть к стране мы слишком строгиУедем все. Нам чужд сей пир!
Волоокий иностранец…
Р. Бурелли,
послу республики Венесуэла в Москве
Волоокий иностранецисполняет дивный танецЯ теперь дружу с посломменя в гости приглашаютменя очень принимаютмне желателен их домПрикасаюсь я к другомумиру странному чужомуЗдесь послы. послихи. музыка. виноЗдесь икра. столы. бокалыЕсли б мама увидалаРасскажу так не поверит все равноПосол Мексики подходитМеня за руку уводитС послом Швеции я пьюМне приятно. я доволенЕсли б видел друг мой Коляон ходил в нашу семьюЕсли б друг Золотаренкоувидал как я корректнорассуждая среди залы я стоюон вообще бы умер сразуи от первой моей фразыА еще и от того как я жуюНу и пропасть! Где же детствоКладбищ трех со мной соседствоПомидоры. рыбки и ведроИ советские евреивсех лукавей и мудрееНа источнике воды нажил добро!Где украинской дорогимои шелковые ногиБлизорукость безмятежность и песокДекадентское началов толстой книге воссиялоВэ. А. Брюсов. томик толстый вниз потекХулиганы и цыганеСолнце. степи. поселянеНовые культурные дома.Газ. арбуз. пирог. духовкаизменился я как ловко!Я от радости такой сойду с ума!
Тканям этой оды шум…
Тканям этой оды шумТкани мне проникли в умпомню красные отрезыпомню черное сукномагазинные березылезут к Харькову в окноПродавец старинный. Проседьмне рулон сукна выноситРазрешите? На пальто?Я волнуюсь — кто я — кто?Он мистически разводитруки желтые своинужно место он находиттам где хватит для швеион сукно перерезаетмоя тряпка отползаетостается их рулони рулона прежний сонВ старом мире все бывалотуго тряпка обвивалабледный в зеркале стоялмамы прихоть выполнялПодошло! — друзья судилии серьезно отходиливзором мерили вы русскогов ткань завернутого узкогоЮноша! сегодня деньочень памятный и теньот него надолго ляжетк связям с в'eщами обяжетты сегодня обрученпри друзьях препровожденПродолженье кожи — тканьПроизводство — Эриваньи живых людей толчкибыли м'ясны и мягкиВсе кто был тогда там в залеумерли. ушли. завялиНас тогда был целый залТолько мне далось. Бежал
Вечерами, вечерами…
Вечерами. вечерамив надлежащие моментыветер воет. монументысотрясая над костямиУж давно здесь не хороняти весной по всем дорожкамвозлежат одни студентыучат тексты понемножкуУчат тексты. В небе далиВ небе фосфорные спичкиИ на памятник певичкебросив куртку и сандалинадпись не читают зыбкоХватит. Мраморна улыбкаИ довольно. и довольноОбнимают женщин больноКое-кто в траве решитсяСползет платье. Заголитсятело бедер. Бедер многоЗа стеной бежит дорогаИ на ней автомобилиВдоль деревьев рядом были. . . . . . . . . .Женщина в траве приселаЛьется струйка прочь от телаи белеют смутно ягодицыЮность — юность! Насладитьсяневозможно было мне тобойСтой на кладбище — постойЦелый день большой хмельнойВыполнен в манере пятенпахнут травы. и приятенхолодок с земли ползетЗдравствуйте фонарь — я вот!У сирени я стоюи совсем не безобидноЖду я женщину своюскоро ее будет видноОт сторожки злой дымокчешется у самых ногМай курчавый как силенписает у старых стен
Город сгнил, сгнили люди…
Город сгнил. сгнили людиЧто на месте Харькова будет?Были юноши и был пылКто на месте нас себя расположил?Какие Мотричи по садам стихи читаютКакие Басовы сюрреалистов открываютВ кафе пьет кофе ли Лимонов новыйИль Харьков же рабочий и здоровый?А новый Бах проходит ли теперь? Он армянин?Наверно Поль остался там одинЕще красивый постаревший ГенаЕсли не умерли — сидят подняв коленаСадовые скамейки окружают памятник ШевченкоЛюдей на дне. Снята с вас Харьков пенка
Вот весна и после снега…
Вот весна и после снегазапевает Генрих ГейнеГенрих Гайне. Генрих ХайнеЗапевает зацветаетВынимает он из почвыруки ноги. руки ногимолодой своей улыбкойсолнце бледное встречаетА была ему немилостьА теперь ему пожалтеСколько хочет он одеждойсебя может покрываетМилый вечный Генрих Хайнекоготки свои расправивон не думает что будетпосле лета с Генрих Гайне