В лесу средь пальм, как древней саге,Среди лиан, средь рыка львовЖивут еще антропофаги,Таежных кровожадней сов!Средь удушающих цветений,Средь жгучих и тягучих смол,Среди дерев, как сновиденья,Они готовят редкий стол!Под крокодила страшным взглядом,Под тяжкой поступью слонов,Средь змей с молниеносным ядом —Их аппетит всечасно нов!О — это первенцы природыОни просты и славят клык.Они родились для охоты —Ученый им — равно — балык!Искусства наши и наука —Уму их — жалкий, дикий звук:Стрелою выражена мука,О череп молоточком стук!Они ясны, как примитивы,Фундамент наших всех культур…Тот грунт, откуда так ленивоВзрос «от сегодня» каламбур.
Ленинград осенью
У севера сырого чана,Над замерзающей Невой,Где сшиты саваны туманаАдмиралтейскою иглой,Где провалились мостовыеНа дно петровских древних блат,Где не спасли городовыеРазврат Романовских палат,И где теперь холодный месяцНад Мойкой в осень ночи скис,Есениным трагическим повесясь,Отекшей головою вниз,Встает иною, бодрой теньюРабочий Красный Ленинград,Стуча по мраморных ступенямДворцов низринутых громад.
«У дождя так много ножек!..»
У дождя так много ножек!Он стремится без дорожек.У пострела много стрел.Переранить всех успел.Дождик любит леопардов,Любит лужиц серых оспу,Когда дробью крупной в мартеОткрывает Veri доступ.
Превращение
Это было в Нью-Йорке, это было подземке,Под громадами зданий, под туманностью водПо диванам сидели, обэлектрясь туземки,Что к супружеству падки, не предвидя развод.За окном проносились движенья полоски:Фонари и карнизы, и фигуры людей.Меж сидевших чернелися две негритоски,На округлостях тела казавшись седей.И меж ними вприжимку сидела блондинка,Вся прозрачно синея просветом очей,Вся — готовность растаять, весенняя льдинкаВ трепетаньи собвея бесстрастных свечей.Я смотрел на блондинку, на двух негритосокИ…, внезапно… поляне погасших огнейПо прозрачности белой побежали полоскиИ блондинка вдруг стала немного темней…И чрез пару одну и еще остановок —Предо мною сидела чернее смолыЭфиопии мрачной одна из утровок,Что скалисты зубами и коксово злы.Грохотали собвеи, давясь поездамиИ подземные дыры хрипели, как бас…А блондинок все меньше синело очами,Превращался в негро-свирепую мазь.
1928 г.
Нью-Йорк, 14 улица
На фарме («Врывается ветер снаружи, с поляны…»)
Врывается ветер снаружи, с поляны,Где листья отмыты упавшим дождем,Где очи дрожат голубея СветланыИ ветви поют: «подождем»…В румянце, в объятьях ажурные тучки;Запахано поле, весна без конца.Жизнь ласка одна, без придир закорючкиКак день, что не знает подвох — подлеца.
Пенсильвания
Безверие осени
С приходом осени в природеВступают в строй иные краски.Вот тыкв ряды на огороде —Как римлян бронзовые каски.Где зелень услаждала взоры,Соседний в спектре воцарился цвет,А в час зари, опустишь шторы —Лиловый небо шлет привет.Повсюду властвует, наружась, утомленьеИ струны арф не трогает Эол,Когда в камине теплятся поленья,Сонливо тень легла на пол.Осенней тьмою тихо, как в могиле,Той первой ночью, что придет для всех…Порыва нет. Нет веры в силыЗемле вернуть румяный счастья смех!
Октябрь
Нью-Йорк
Ненужные (Весна в капиталистическом городе)
Усталые люди приходят весноюНа парка скамейках часами сидеть;Со взором потухшим, с согбенной спиноюИ кожи оттенком, как старая медь;Пассивно считают истекшие весны,Песчинки — недели и камни — года,Их время давно обеззубило десныИ тускло в зрачках их застряла слюда.И в синем параде весны ликованья,Где каждый росток — комсомольская песнь,Сидят… как мозоли тоски, изваянья…Фабричных бульваров, ненужная плесень.
Май, 1932
Сентрал Парк. Нью-Йорк
Поклон осени
Я шляпу снял перед осенним лесом,Чтя карнавалы красок и тоски,Следя с сочувствующим интересом,Как холода румянят рощ виски.Глубокой тишиною успокоен;Одна роса шуршит с мертвеющих листов…Кудрявый лес — он утомленный воинС летучей конницей сражавшийся ветров.Я — тоже воин, знавший жизни битвыС двуногой подлостью, с ничтожеством и злом, Те, что секут острее бритвы,И жадным тернием спускаются над лбом.И что ж дало свидание с воякой?Чему учил рапсодией — урок?— Иди всегда под ярким стягом!— Взорвись в восторг, когда потухнуть срок!
1931 г.
Инвуд над Гудзоном
Рукописи
Нет не уставом, почерком сегодняЯ мысли беглые бумаге предаю…Мной на корабль положенная сходня,Что в край идет, который вам дарю.В новейшем — старина, в любой старухе — младостьВглядись видна! В тоске — былая радость.О Нибелунгах песнь, иль Фета манускриптыЛисты бумаги, пергаментСтолетий прошлых крипты,Иль дня сего момент!
Зеленый дух, метнул как смело каменьВ глубь озера, где спали зеркала,Взгляни теперь, как ярый вспыхнул пламень,Где тусклая гнездилась мгла.Как бессердечен ты, во мне проснулась жалостьК виденьям вод, разрушенным тобой.Тебя сей миг сдержать хотелось малостьНад бездной праздно голубой.
<1910>
Зеленое и голубое
Презрев тоску, уединись к закату,Где стариков живых замолкли голоса.Кто проклинал всегда зеленую утрату,Тот не смущен победным воем пса.О золотая тень, о голубые латы!Кто вас отторг хоть раз, тот не смутится днем.Ведь он ушел на век, орел любви крылатый,О отзвук радости мы вожделенно пьем.
<1910>
Отшельник
Op. 43.
В пустую ночь ушел старик бездомный.Ни разу не взглянув назад,Никем не спрошенный, укромный,Покинув шумный вертоград.Пускай ликуют скорые потомки:Ведь к прошлому легко слабеет взгляд.До гроба черного котомкиНе выпускать из рук он рад.Так что ж! отринутый отчизной.Ее взаимно он отторг,Учись же торга дешевизной,Ходи почаще в цвелый морг.Седыми прядями волосОвив костлявый траур плеч,Зима — бесформенный колосс —Свой изощренный емлет меч!И, прикасаясь, бледный звонРоняет сталь, рои надеждНесут существенный уронПод алой тишиной одежд.И лишь один в листах лампадВо власти беспричинных строк,Нажав мгновения курокИграет весело впопад.