Что напишу и что реку, о Господи!Как лист осиновый все писания,Все книги и начертания:Нет слова неприточного,По звуку неложного, непорочного;Тяжелы душе писанья видимые,И железо живет в буквах библий!О душа моя — чудище поддонное,Стоглавое, многохвостое, тысячепудовое,Прозри и виждь: свет брезжит!Раскрылась лилия, что шире неба,И колесница Зари ПрощенияГремит по камням небесным!О ясли рождества моего,Теплая зыбка младенчества,Ясная келья отрочества,Дуб, юность мою осеняющий,Дом крепкий, пространный и убранный,Училище красоты простойИ слова воздушного —Как табун белых коней в тумане.О родина моя земная, Русь буреприимная!Ты прими поклон мой вечный, родимая,Свечу мою, бисер слов любви неподкупной,Как гора необхватной,Свежительной и мягкой,Как хвойные омуты кедрового моря!Вижу тебя не женой, одетой в солнце,Не схимницей, возлюбившей гроб и шорохи часов безмолвия,Но бабой-хозяйкой, домовитой и яснозубой,С бедрами как суслон овсяный,С льняным ароматом от одежды…Тебе только тридцать три года —Возраст Христов лебединый,Возраст чайки озерной,Век березы, полной ярого, сладкого сока!..Твоя изба рудо-желта,Крепко срублена, смольностенна,С духом семги и меда от печи,С балагуром-котом на лежанкеИ с парчовою сказкой за пряжей.Двор твой светл и скотинушкой тучен,Как холстами укладка невесты;У коров сытно-мерная жвачка,Липки сахарно-белы удои,Шерсть в черед с роговицей линяет,А в глазах человеческий разум;Тишиною вспоенные овцыШелковистее ветра лесного;Сыты кони овсяной молитвойИ подкованы веры железом;Ель Покоя жилье осеняет,А в ветвях ее Сирин гнездится:Учит тайнам глубинным хозяйку,Как взмесить нежных красок опару,Дрожжи звуков всевышних не сквасить,Чтобы выпечь животные хлебы,Пищу жизни, вселенское брашно…Побывал я под чудною ельюИ отведал животного хлеба,Видел горницу с полкой божничной,Где лежат два ключа золотые:Первый ключ от Могущества Двери,А другой от Ворот Воскрешенья…Боже, сколько алчущих скрипа петель,Взмаха створов дверных и воротных,Миллионы веков у порога,Как туманов полки над поморьем,Как за полночью лед ледовитый!..Есть моря черноводнее вара,Липче смол и трескового клеяИ недвижней стопы Саваофа:От земли, словно искра от горна,Как с болот цвет тресты пуховейной,Возлетает душевное тело,Чтоб низринуться в черные воды —В те моря без теченья и ряби;Бьется тело воздушное в черни,Словно в ивовой верше лососка;По борьбе же и смертном биеньеОт души лоскутами спадает.Дух же — светлую рыбью чешуйку,Паутинку луча золотого —Держит вар безмаячного моря:Под пятой невесомой не гнетсяИ блуждает он, сушей болея…Но едва материк долгожданный,Как слеза за ресницей, забрезжит,Дух становится сохлым скелетом,Хрупче мела, трухлявее трута,С серым коршуном-страхом в глазницах,Смерть вторую нежданно вкушая.Боже, сколько умерших миров,Безымянных вселенских гробов!Аз Бог Ведаю Глагол Добра —Пять знаков чище серебра;За ними вслед: Есть Жизнь Земли —Три буквы — с златом корабли,И напоследок знак Фита —Змея без жала и хвоста…О, Боже сладостный, ужель я в малый мигРодимой речи таинство постиг,Прозрел, что в языке поруганном моемЖивет Синайский глас и вышний трубный гром,Что песню мужика «Во зеленых лузях»Создать понудил звук и тайнозренья страх?!По Морю морей плывут корабли с золотом:Они причалят к пристани того, кто братом зовет Сущего,Кто, претерпев телом своим страдание,Всё телесное спасет от гибелиИ явится Спасителем мира.Приложитесь ко мне, братья,К язвам рук моих и ног:Боль духовного зачатьяРождеством я перемог!Он родился — цветик алый,Долгочаемый младень:Серый камень, сук опалыйЗалазурились, как день.Снова голубь ИорданскийНад землею воспарил:В зыбке липовой крестьянскойСын спасенья опочил.Бельте девушки, холстины,Печь топите для ковриг:Легче отблеска лучиныК нам слетит Архистратиг.Пир мужицкий свят и миренВ хлебном Спасовом раю,Запоет на ели Сирин:Баю-баюшки-баю.От звезды до малой рыбкиВсё возжаждет ярых крыл,И на скрип вселенской зыбкиВыйдут деды из могил.Станет радуга лампадой,Море — складнем золотым,Горн потухнувшего ада —Полем ораным мирским.По тому ли хлебоборьюМы, как изморозь весной,Канем в Спасово поморьеПестрядинною волной.
1916
Разруха
I
Песня Гамаюна
К нам вести горькие пришли,Что зыбь Арала в мертвой тине,Что редки аисты на Украине,Моздокские не звонки ковыли,И в светлой Саровской пустынеСкрипят подземные рули!К нам тучи вести занесли,Что Волга синяя мелеет,И жгут по Керженцу злодеиЗеленохвойные кремли,Что нивы суздальские, тлея,Родят лишайник да комли!Нас окликают журавлиПрилетной тягою впоследки,И сгибли зябликов наседкиОт колтуна и жадной тли,Лишь сыроежкам многолеткиХрипят косматые шмели!К нам вести черные пришли,Что больше нет родной земли,Как нет черемух в октябре,Когда потемки на двореСчитают сердце колуном,Чтобы согреть продрогший дом,Но не послушны колуну,Поленья воют на луну.И больно сердцу замирать,А в доме друг, седая мать!..Ах, страшно песню распинать!Нам вести душу обожгли,Что больше нет родной земли,Что зыбь Арала в мертвой тине,Замолк Грицько на Украине,И Север — лебедь ледяной —Истек бездомною волной,Оповещая корабли,Что больше нет родной земли!
II
От Лаче-озера до ВыгаБродяжил я тропой опасной,В прогалах брезжил саван красный,Кочевья леших и чертей.И как на пытке от плетейСтонали сосны: «Горе! Горе!»Рябины — дочери нагорийВ крови до пояса… Я брел,Как лось, изранен и комол,Но смерти показав копыто.Вот чайками, как плат, расшитоБуланым пухом ЗаонежьеС горою вещею Медвежьей,Данилово, где НеофитуАндрей и Симеон, как сыту,Сварили на премноги летыНеоборимые «Ответы».О книга — странничья киса,Где синодальная лисаВ грызне с бобрихою подонной, —Тебя прочтут во время оно,Как братья, Рим с Александрией,Бомбей и суетный Париж!Над пригвожденною РоссиейТы сельской ласточкой журчишь,И, пестун заводи камыш,Глядишься вглубь — живые очи, —Они, как матушка, пророчатСудьбину — не чумной обоз,А студенец в тени березС чудотворящим почерпальцем!..Но красный саван мажет смальцемТропу к истерзанным озерам, —В их муть и раны с косогораЗабросил я ресниц мережиИ выловил под ветер свежийКостлявого, как смерть, сига:От темени до сапога<Весь изъязвленный> пескарями,Вскипал он <гноем>, злыми вшами,Но губы теплили молитву…Как плахой, поражен ловитвой,Я пролил вопли к жертве ада:«Отколь, родной? Водицы надо ль?»И дрогнули прорехи глаз:«Я ж украинец Опанас…Добей зозулю, чоловиче!..»И видел я: затеплил свечиПлакучий вереск по сугорам,И ангелы, златя уборомЛохмотья елей, ржавь коряжин,В кошницу из лазурной пряжиСлагали, как фиалки, души.Их было тысяча на сушеИ гатями в болотной води!..О Господи, кому угоденМоих ресниц улов зловещий?А Выго сукровицей плещетО пленный берег, где медведьВ недавнем милом ладил сеть,Чтобы словить луну на ужин!Данилово — котел жемчужин,Дамасских перлов, слезных смазней,От поругания и казниУкрылося под зыбкой схимой, —То Китеж новый и незримый,То беломорский смерть-канал,Его Акимушка копал,С Ветлуги Пров да тетка Фёкла.Великороссия промоклаПод красным ливнем до костейИ слезы скрыла от людей,От глаз чужих в глухие топи.В немереном горючем скопеОт тачки, заступа и горсткиОни расплавом беломорскимВ шлюзах и дамбах высят воды.Их рассекают пароходыОт Повенца до Рыбьей Соли, —То памятник великой боли,Метла небесная за грехТому, кто выпив сладкий мехС напитком дедовским стоялым,Не восхотел в бору опалом,В напетой, кондовой избеБаюкать солнце по судьбе,По доле и по крестной страже…Россия! Лучше б в курной саже,С тресковым пузырем в прорубе,Но в хвойной непроглядной шубе,Бортняжный мед в кудесной речиИ блинный хоровод у печи,По Азии же блин — чурек,Чтоб насыщался человекСвирелью, родиной, овиномИ звездным выгоном лосиным, —У звезд рога в тяжелом злате, —Чем крови шлюз и вошьи гатиОт Арарата до Поморья.Но лен цветет, и конь ЕгорьяМеж туч сквозит голубизнойИ веще ржет… Чу! Волчий вой!Я брел проклятою тропойОт Дона мертвого до Лаче.
III
Есть Демоны чумы, проказы и холеры,Они одеты в смрад и в саваны из серы.Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей,Чтоб утолить колтун палящей огневицей,Холера же с зурной, где судороги жил,Чтоб трупы каркали и выли из могил.Гангрена, вереда и повар-золотуха,Чей страшен едкий суп и терпка варенухаС отрыжкой камфары, гвоздичным ароматомДля гостя-волдыря с ползучей цепкой ватой.Есть сифилис — ветла с разинутым дупломНад жёлчи омутом, где плещет осетромБезносый водяник, утопленников пестун.Год восемнадцатый на родину-невесту,На брачный горностай, сидонские опалыНизринул ливень язв и сукровиц обвалы,Чтоб дьявол-лесоруб повыщербил топорО дебри из костей и о могильный бор,Не считанный никем, непроходимый. —Рыдает Новгород, где тучкою златимойГрек Феофан свивает пасмы фресокС церковных крыл — поэту мерзокСуд палача и черни многоротой.Владимира червонные воротаЗамкнул навеки каменный архангел,Чтоб стадо гор блюсти и водопой на Ганге,Ах, для славянского ль шелома и коня?!Коломна светлая, сестру Рязань обняв,В заплаканной Оке босые ноги мочит,Закат волос в крови и выколоты очи,Им нет поводыря, родного крова нет!Касимов с Муромом, где гордый минаретЗатмил сияньем крест, вопят в падучей мукеИ к Волге-матери протягивают руки.Но косы разметав и груди-Жигули,Под саваном песков, что бесы намели,Уснула русских рек колдующая пряха; —Ей вести черные, скакун из Карабаха,Ржет ветер, что Иртыш, великий ЕнисейСтучатся в океан, как нищий у дверей:«Впусти нас, дедушка, напой и накорми,Мы пасмурны от бед, изранены плетьмиИ с плеч береговых посняты соболя!»Как в стужу водопад, плачь, русская земля,С горючим льдом в пустых глазницах,Где утро — сизая орлица —Яйцо сносило — солнце жизни,Чтоб ландыши цвели в отчизне,И лебедь приплывал к ступеням.Кошница яблок и сирени,Где встарь по соловьям гадали, —Чернигов с Курском! — Бык из сталиВас забодал в чуму и в оспу,И не сиренью — кисти в роспуск,А лунным черепом в окноГлядится ночь давным-давно.Плачь, русская земля, потопом —Вот Киев, по усладным тропамК нему не тянут богомольцы,Чтобы в печерские оконцаВзглянуть на песноцветный рай.Увы, жемчужный каравайПохитил бес с хвостом коровьим,Чтобы похлебкою из кровиЦарьградские удобрить зерна!Се Ярославль — петух узорный,Чей жар-атлас, кумач-пероНе сложит в короб на доброКудрявый офень… Сгибнул кочет,Хрустальный рог не трубит к ночи,Зарю Христа пожрал бетон,Умолк сорокоустный звон,Он, стерлядь, в волжские пескиЗапрятался по плавники!Вы умерли, святые грады,Без фимиама и лампадыДо нестареющих пролетий.Плачь, русская земля, на светеЗлосчастней нет твоих сынов,И адамантовый засовУ врат лечебницы небеснойДля них задвинут в срок безвестный.Вот город славы и судьбы,Где вечный праздник бороньбыКрестами пашен бирюзовых,Небесных нив и трав шелковых,Где князя Даниила дубОрлу двуобразному люб. —Ему от Золотого РогаВ Москву указана дорога,Чтобы на дебренской земле,Когда подснежники пчелеГотовят чаши благовоний,Заржали бронзовые кониВеспасиана, Константина…
IV
Скрипит иудина осинаИ плещет вороном зобатым,Доволен лакомством богатым,О ржавый череп чистя нос,Он трубит в темь: колхоз, колхоз!И, подвязав воловий хвост,На верезг мерзостный свирелиПовылез черт из адской щели. —Он весь мозоль, парха и гной,В багровом саване, змеейПо смрадным бедрам опоясан…Не для некрасовского ВласаРоятся в притче эфиопы; —Под черной зарослью есть тропы,Бетонным связаны узлом —Там сатаны заезжий дом.Когда в кибитке ураганнойНесется он, от крови пьяный,По первопутку бед, сарыней,И над кремлевскою святыней,Дрожа успенского креста,К жилью зловещего котаКлубит метельную кибитку, —Но в боль берестяному свиткуПеро, омокнутое в лаву,Я погружу его в дубраву,Чтоб листопадом в лог кукушийСтучались в стих убитых души…Заезжий двор — бетонный череп,Там бродит ужас, как в пещере,Где ягуар прядет зрачкамиИ, как плоты по хмурой Каме,Храпя, самоубийц тела,Плывут до адского жерлаРекой воздушною… И тыЗакован в мертвые плоты,Злодей, чья флейта — позвоночник,Булыжник уличный — построчникСтихи мостить «в мотюх и в доску»,Чтобы купальскую березкуНе кликал Ладо в хоровод,И песню позабыл народ,Как молодость, как цвет калины…Под скрип иудиной осиныСидит на гноище Москва,Неутешимая вдова,Скобля осколом по коростам,И многопестрым АлконостомИван Великий смотрит в были,Сверкая златною слезой.Но кто целящей головнейСпалит бетонные отеки:Порфирный Брама на востокеИ Рим, чей строг железный крест?Нет русских городов-невестВ запястьях и рублях мидийских…
<1934>
Автобиографические заметки
Душевное слово, как иконную графью, надо в строгости соблюдать, чтобы греха не вышло. Потому пиши, братец, что сказывать буду, без шатания, по-хорошему, на память великомученицы Параскевы, нарицаемой Пятницей, как и мать мою именовали
Из письма к А. Блоку (сентябрь 1908)
Я чувствую себя лживым, порочным — не могущим и не достойным говорить от народа. Однако только и утешает меня, что черпаю я все из души моей — все, о чем плачу и воздыхаю, и всегда стараюсь руководиться только сердцем, не надеясь на убогий свой разум-обольститель, всегда стою на часах души моей, и если что и лгу, то лгу бессознательно — по несовершенству и греховности своим. О простите меня, все дорогие мои!
Из бесед
Я — не сектант ни в жизни, ни в литературе, которую я очень мало знаю. Я принимаю всё, лишь бы только оно было красиво.
У меня никогда не бывало мысли определить свое отношение к жизни, и я, вероятно, не сумею этого сделать. Пусть это делают другие. Мне кажется, что для тех немногих, которые уделили мне свое внимание, это составляет источник их творческой радости. Стихом я говорю лишь о том, что открывается мне, как тайна, в радостном чувстве любви к природе и людям.
Я никогда не стараюсь слагать стихи намеренно: я жду момента, когда они сами ко мне придут в душу и дадут знать о себе. Свои песни я слагаю кусочками, часто незаметно для себя, среди полевой работы и на молитве, во время отдыха и вообще тогда, когда на душе есть праздник, а в сердце благостное чувство.
Из — Алое зеркальце
Я, грешный человек, так же не без зеркала; только оно у меня особенное: когда смотришься в него, то носа не видно, а лишь одни глаза, а в глазах даль сизая, русская. — За далью куриться огонечек малёшенек, — там разостлан шелков ковер, на ковре же витязь кровь свою битвенную точит, перевязывает свои горючие раны.
Уж, как девять ран унималися,А десятая словно вар, кипит.С белым светом витязь стал прощатися,Горючьими слезьми уливатися:Ты прости-ка, родимая сторонушка,Что ль бажоная (желанная, милая, любимая), теплая семеюшка!Уж вы ангелы поднебесные,Зажигайте-ка свечи местные,Ставьте свеченьку в ноги резвые,А другую мне в изголовьицу!..Ты, смеретушка — стара тетушка,Тише бела льна выпрядь душеньку! —Откуль-неоткуль добрый конь бежит.На коне-седле удалец, —На нем жар-булат, шапка-золото,С уст текут меды-речи братские:Ты узнай меня, земнородный брат,Я дозор несу у небесных врат.Меня ангелы славят Митрией,Преподобный лик — свет-Солунскиим!Обьезжаю я Матерь-Руссию,Как цветы вяжу души воинов!Уж ты стань, собрат, быстрой векшею (белкою),Лазь на тучу-ель к солнцу красному,А оттуль тебе мостовичинаКо Маврийскому дубу-дереву.Там столы стоят неуедные,Толокно в меду, блинник масленый,Стежки торные поразметаны,Сукна красные поразостланы!
Бабка Фекла, нянюшка моя, пестунья и богомолица неусыпная, что до шести годов меня на руках носила, под зыбкой моей этой стих певала
Гагарья судьбина
Я родился, — то шибко кричал, а чтоб до попа не помер, так бабушка Соломонида окрестила меня в хлебной квашонке.
А маменька-родитель родила меня, сама не помнила когда. Говорил, что — рожая тебя такой холод забрал, как о Крещении на проруби; не помню, как тебя родила. –
А пестовала меня бабка Фекла — божья угодница — как ее звали. Я без мала с двух годов помню себя.
Грамоте меня выучила по Часовнику мамушка. Посадила меня на лежанку и дала в руку творожный колоб, и говорит: Читай, дидятко, Часовник и ешь колоб и, покуль колоба не съешь, с лежанки не выходи. — Я еще букв не знал, читать не умел, а так смотрю в Часовник и пою молитвы, которые знал по памяти, и перелистываю Часовник, как будто бы и читаю. А мамушка-покойница придет и ну-ка меня хвалить: Вот, говорит, у меня хороший ребенок-то растет, будет как Иоанн Златоуст. –