Стихотворения
Шрифт:
где в огромных картотеках
прибавляется фамилий,
прибавляется имен.
Что сказал, что спел когда-то,
все до буквы, как в аптеке,
в эти клетки самый грустный,
самый честный занесен.
И стоят дома поменьше,
где приказчики культуры
и чиновники от прозы
и поэзии корпят,
и вершат судьбою духа
сторожа номенклатуры,
в инженеры душ наметив
поухватистей ребят.
Шахиншахские приходы
за вранье в стихах и прозе
охраняют от огласки
через главное бюро...
Не коснется свежий ветер
подмосковных мафиози.
С переделкинских маршрутов
безнадежен поворот.
И дома другого сорта
понаставлены по свету,
где во чреве бюрократов
спят параграфы речей,
где у них за преступленья
отбирают партбилеты
индульгенции на подлость
и повадки палачей.
И дома пажей болтливых,
бессердечных, твердолобых,
где из мальчика с румянцем
лепят хитрого жреца,
где готовится замена
умирающим набобам,
чтоб властительная серость
не увидела конца.
И стоят дома попроше,
где врачи и инженеры,
ветераны справедливой
и несправедливой битв,
наши матери и жены,
и святые нашей веры
все опальные поэты,
сочинители молитв,
там, где рокеры и барды,
и рабочие, и дети,
и мадонны, и старухи,
проходившие ГУЛАГ,
там, где теплится культура
всех пределов и столетий,
гарнизоны осажденных
поднимают белый флаг...
Где эта улица, где этот дом,
с юности светлой знакомый?
Где эта барышня, что я влюблен?
О Боже! Работник райкома.
1987-1989
КАК ВЕСЬ НАРОД
Я был чиновником когда-то
давным-давно, давным-давно,
имел убогую зарплату -
на хлеб хватало и вино.
Не тем чиновником, конечно,
что власть имеет и доход,
а нищим, маленьким и грешным,
как весь народ, как весь народ.
Я переписывал бумажки,
не понимая, в чем их суть.
Тоскливо это, но не страшно...
Таков мой путь, таков мой путь.
Я вспоминаю эти годы
не без раскаянья и слез -
не знал я правды и свободы...
Вот в чем вопрос, вот в чем вопрос.
Меня с пеленок научили,
что я советский человек,
и не должно быть или-или.
И так навек, и так навек.
Я был шутом, я был холопом
у пролезающих наверх,
смирился и ушами хлопал...
И так навек, и так навек.
Кончины, взятки и реформы
меняли весь иконостас.
Я пережил такие штормы,
увы, не раз, увы, не раз.
И каждый новый искуситель
над нами вел эксперимент
и начиная, как целитель,
ломал непрочный инструмент.
И понял я, что в средних сферах,
беря пример с высоких сфер,
заводят средние аферы
и низшим подают пример.
Официальные кокотки
мужской имеют чин и вид,
не то, что ловкие красотки,
что за валюту ловят СПИД.
На них теперь заводят дело,
но, заклейменные пером,
они торгуют личным телом,
а не общественным добром,
не совестью, не должностями
и недоверием людей,
не оскопленными вестями
из-за кордона и с полей.
Я был чиновником, но как-то
имел с начальством тет-а-тет.
Оно не любит этих фактов,
как искривление побед.
Оно сказало: - Правду ищешь?
Найдешь - она тебя убьет!
Будь рад, имея кров и пищу,
как весь народ, как весь народ.
И я хожу с ружьем у склада,
смотрю на звездный небосвод
и понимаю все, как надо,
как весь народ, как весь народ.
1987
МОЛИТВА О РОССИИ
Знаю, Боже, бессилен во зле ты...
И корить я тебя не берусь -
отчего ты многие лета
оставляешь в беде мою Русь?
Но просить я имею резоны,
но молить я имею печаль -
возверни мне малиновы звоны,
сокруши многосмертную сталь.
Не жалей партитур поднебесья,
дай заблудшим от Слова кормов,
изгони коммунального беса
из жестоких российских умов.
Каждый сын отличен от народа
и подобен тебе и Христу...
От греха до звезды небосвода
он пройдет по Молитвы мосту.
Возверни землепашцам наделы,
подари городам тишину,
устели своим саваном белым
нашей грязи и крови вину,
укроти властолюбцев холодных
над раздорами древних племен,
старикам и младенцам голодным
дай под крышей лепешку и сон.
Дай нам, Боже, простейшее Право
быть свободными в нашей стране
от надсмотрщиков злых и корявых,
что над нами по нашей вине.
Дай нам Веру, Любовь и Надежду,
дай нам Право без силы свинца
хлеб насущный, тепло и одежду
добывать только в поте лица.