Стихотворения
Шрифт:
и героев войны у обочин,
и кровавый замызганный стяг.
Я любил первомайские лица,
идиотских восторгов накал,
когда мог под вождями напиться
тот, кто брал и не брал интеграл.
Я живу на земле, где ублюдки
нами правят и в уши поют,
где невиннее всех проститутки,
вожделенны кулак или кнут,
Наши самые главные дяди
врут в газетах и врут через рот,
содержа, как макак в зоосаде,
терпеливый, безмолвный народ.
Разжирев на вранье, журналисты
смотрят честно с экранов на нас.
И, глупее всех больше, артисты
забавляют владетельный класс.
И с дурманом в крови и в кармане
спят бомжи в полутьме чердаков,
и дыша перегаром в тумане,
дети грабят и бьют стариков.
Умирает Страна некрасиво.
Похмеляясь и пробуя красть,
И насилует тихо Россию
сам народ, что поднялся во власть.
Я и сам, как убийца угрюмый,
спрятав маленький ножик в карман,
поутру начинаю из рюмок,
а к полночи глотаю стакан.
А во сне чиноправные морды
обещают прогресс и уют,
прибивают на сердце мне орден
и слова о свободе поют,
А проснусь, и заплеванный Питер
принимает меня, как бомжа.
И плетусь я, засунутый в свитер,
без любви, без Страны, без гроша
О, Господи, что там в Гад Буке
начертал ты в холодной мечте?
Вместо этого старые муки
Эгалите, Фратерните и Либерте.
1994
МОЙ МАЛЕНЬКИЙ АНГЕЛ БОЛЬШОЙ
Невесел, невесел, невесел
мой маленький Ангел больной.
Он нынче ушел от невесты
и песен
уже не поет под Луной.
А было - он, взявши гобойчик,
дудя, и дудя, и дудя,
плясал, как охайский ковбойчик,
(такой чек)
такое простое дитя.
И дергал он струны гитарки,
и пел, как хрипой эмигрант.
За взгляд Ангелицы Тамарки
Кошмарки
плясал и плясал, как мутант.
Он серые кудри расчешет
и плюнет на Землю с Луны,
поскольку ни конный, ни пеший,
ни леший
оттуда ему не видны.
Он бросит какой-нибудь камень,
а, может быть, что-то еще.
Ему же своими руками
дал Ленина орден,
а после - по морде
какой-то Никита Хрущев.
Тамарка его - Ангелица
его не умела ценить.
Заставит побриться,
чтоб мог он учиться,
учиться, учиться не пить.
Но он выпивал понемногу-
стаканом, ведром, сапогом.
За Черта, за Бога,
за руку, за ногу
немного в дорогу. Ого!
Ну, в общем, не рок и не блюзы
его довели до беды -
а то, что с распадом Союза
от пуза
страной управляют балды.
Потом Ангелица Тамарка
в ламбаде сломала стопу,
упала лицом на цыгарку
товарка
я очень обжегши губу.
Она не могла целоваться,
А маленький Ангел больной
радировал с ранцевой рации
Франции,
что он без любви под Луной.
Он в кудри пальцами вцепился
и рвал он их, рвал он их, рвал...
Как будто у Даугавпилса
(копил все)
он брал, брал, брал, брал
интеграл.
Такая крутая «лав стори»,
такая новелла, чувак.
Эх, выпьем за Черное море
мы с горя,
там тоже сегодня бардак.
1994
СЧАСТЬЕЛОВ
Возьмешь аккорд - не надо денег...
Возьмешь другой -не надо слов...
Мне говорят, что я бездельник,
а я нормальный счастьелов.
А на дворе стоит Столетье.
Оно, как пьяный управдом...
И дни, как маленькие дети,
сидят за нищенским столом.
Стоит, качается Столетье,
другое рядышком лежит...
Капитализм мне не светит,
и гаснут в доме этажи.
Но я возьму гитару в руки
и скрипну маленьким колком,
и воспою свои разлуки
простым, изящным языком.
И так пленительны аккорды,
и так изыскан легкий слог,
что невзыскательные морды
уйдут и сплюнут на порог.
Народ не любит это слушать,
и люди бьют за это в глаз.
Настроены простые уши
на популярный унитаз.
А я, униженный и гордый,
интеллигентный, как рояль,
беру, беру свои аккорды,
пою, пою свою печаль.
И подойдет среди газона
ко мне какой-то гражданин,
отдаст бутыль «Наполеона»,
и выпью я е6 один.
И Бог пришлет за мной из Рая
девицу, Ангела, дитя...
И я спою ей и сыграю,
и с ней уйду, как жил, шутя.
1994
РЕЙНСКИЕ СТАНСЫ
1.
Представь, в эти чистые тихие городки
я въезжаю почти равнодушно
на чьей-нибудь чистой машине...
и нет о России возвышенных мыслей
и прочей тоски.
Вернусь я, и скоро.
И буду всегда возвращаться отныне.
2.
Поскольку однажды представив...
Да нет же, забудь этот бред!
Хотя те приязни,
которыми здесь одаряют так честно,
весьма затрудняют прощанье,
навязчивый след
в тебе проминая,
как в старом диване хозяин любезный.
3.
Так трудно привыкнуть,
что клетка открыта теперь,
и можно выпархивать старым грачом,
одурев от пространства.
Но я не забуду, поверь,
эту плотную русскую дверь
и бывших крестьян, возведенных
в чины крепостного дворянства.