Сто поэтов начала столетия
Шрифт:
Круглов – поэт не для всех, в его стихах – россыпь имен и понятий, скромному жителю подлунного мира вполне чуждых. Но есть у о. Сергия удивительная способность переводить отвлеченное на обыденный и общепонятный язык, причем – с тонкими вариациями и обертонами. Так, в стихотворении «Картина “Девятый май”» на равных правах присутствуют отсылки к текстам Лермонтова («В полдневный жар в долине Дагестана…») и Шолохова, Твардовского и Исаковского («Враги сожгли родную хату…»), а также аллюзии, восходящие к творчеству отца и сына Тарковских («Иван до войны проходил у ручья, Где выросла ива неведомо чья…»). Неважно, сколько культурных подтекстов удастся расшифровать читателю, суть дела от этого не меняется:
солдат березоньку зарезалсапожной шилою проткнулмолочной кровию прозрачнойон солдатенка напоилчиста та кровь и не содержитв себе кровавыя душиа вся душа ее в солдатев его ль во песнях золотыха и березоньке не больно:девичья беля не болитсочится в горлышко мальчонкуда к небушку не вопиетай где ж ты родина роднаякуда ты папку забрала! –мальчонок плакал все голодныйвсе кровь Березову сосалберезка вечная стоялапод ней нежив лежал солдати во груди его сияламедаль за взятый китежградТак умеет ныне писать только о. Сергий (Круглов), поэт-священник, любыми путями стремящийся не наставительно снизойти до собеседника, но дотянуться до его таинственной неизведанности, прямо обусловленной превратностями современного мира – не религиозного, но постсекулярного, если счесть верным меткое определение Юргена Хабермаса.
Снятие Змия со креста. М.: НЛО, 2003. 208 с. (Серия Премии Андрея Белого).
Зеркальце: Стихи. М.: АРГО-РИСК; Книжное обозрение, 2007. 64 с.
Из стихотворений 2006–2007 годов // НЛО. № 87.
Приношение. Абакан: Хакасское книжное изд-во, 2008. 208 с.
Переписчик: Стихотворения и поэма / Предисл. Б. Дубина. М.: НЛО, 2008. 288 с. («Новая поэзия»).
Лазарева весна 2008 года // Зинзивер. 2009. № 2(14).
Вернись по черным рекам, венами… // Знамя. 2009. № 2.
Из цикла «Окна» // Сибирские огни. 2009. № 10.
Народные песни. М.: Русский Гулливер, Центр современной литературы, 2010. 116 с.
Серафимополь // Знамя. 2010. № 9.
Колокольчик цимцум // Знамя. 2012. № 1.
Григорий Кружков
или
«Гумилев с Мандельштамом, как лев с антилопой…»
Есть такие поэты, которые живут в собственном мире, полном культурных реалий прошлого и настоящего, перенасыщенном ассоциациями, переплетениями старых и новых смыслов – однажды бывших и заново выкраиваемых из частокола чужих строк и строф непосредственно в момент написания стихотворения:
Назвался Одиссеем – полезай к Полифему,назвался Немо – молчи, таись и скрывайся,и даже когда Морфей приведет морфемук тебе в постель – молчи и не отзывайся. ‹…›И если Алиса все еще ждет Улисса,плывущего из Лисса и Зурбагана,пускай сестра моя, корабельная крыса,напишет ей честно, как нам погано…Калейдоскоп уже случившихся в книгах, картинах, скульптурах событий – одна из самых характерных примет поэзии Григория Кружкова последних, да и более ранних лет. Рассуждая о его стихах, очень легко попасть в надежную колею стандартных интерпретаций: переводчик, мастеровитость, вторичность и проч. Но этой схемой лирика Кружкова, если разобраться хорошенько, вовсе не исчерпывается.
Атмосфера постоянного присутствия знакомых и полузнакомых литературных имен является не причиной, а следствием феерической атмосферы сказки – мира без дистанций, в котором все или очень многое для художника возможно и выполнимо. Все предметы и события при ближайшем рассмотрении обнаруживают двойное дно, их аутентичность не замкнута в привычных буднях, в любой момент может быть сопоставлена с иной, чудесно соответствующей миру любимых книг, и, таким образом, обрести третье измерение.
Ну, например, кто из жителей современного города не чертыхался в сердцах, когда в самой простой ситуации оказывался наедине с каким-нибудь пластиковым чудовищем с множеством кнопочек и рычажков или – того хуже – с гладким сверкающим экранчиком и вообще без кнопок. В прошлой жизни эта штука называлась, например, телефон, а сейчас у нее непроизносимое имя, подобное каббалистическому заклинанию. Перегруженность быта гаджетами и девайсами началась, конечно, не вчера. Вот кто-то, скажем, однажды придумал носовые платки, и тогда это был «девайс нашего времени». И знаете, как об этом расскажет Григорий Кружков? Правильно, угадали:
Человека, который изобрел носовой платок,Умертвили злодеи. Умертвили его не за то,Что он изобрел. Но еще почему-то страшнее,Что убили не просто какого-то короля,Но того, чьим стараниям благодаря(Значит, можно сказать, что он жил и погиб не зря)Мы чихаем и плачем нежнее. ‹…›Может быть, все к тому и идет. Посмотри на экран.Левый кран прикрути. Или вовсе заткни этот кран.Лучше в ванну заляжем.Удивляюсь, откудова столько взялось сволочей,Что придумали столько полезных вокруг мелочей,Что не знаешь, которая кнопка и номер тут чей,И каким вытираться пейзажем…Но не только легкая сказочная буффонада (или, иногда, притчевая условность) приводит к обилию заимствованных реалий в стихах Кружкова. Все, на поверку, оказывается очень серьезно, от сказки либо притчи отмысливается сам принцип сопоставления предметов друг с другом, причем сами по себе параллели с вымышленно-знакомыми литературными мирами вполне могут быть вынесены за скобки.
Спору нет, диапазон приемов и тем в лирике Григория Кружкова довольно узок, но можно ведь сформулировать и иначе: поэту удается на весьма ограниченной территории добиться весьма различных эффектов – от демонстративно игровых, почти импровизационных – и до осмысленно усложненных и сопряженных с метафизикой творения.
И все же самые любопытные результаты «метод Кружкова» дает в тех случаях, когда серьезное смешивается со смешным, творчество оборачивается изобретательством, а все стихотворение в целом начиняется этакой неподражаемой сумасшедшинкой, завлекательной и узнаваемо кружковской (как в стихотворении «Кулибин»):
Шел Кулибин улицей пустынной,Вдруг он слышит топ и лай из мрака:За стопоходящею машинойМчится пятистопная собака!Говорит механик ей с укором:«Для чего тебе der Funfter нога?Fier есть для собаки полный кворум,Funf, помилуй, это очень много».Отвечает странная собака:«Wievel Kilometer до Калуга? –Хорошо, передохнем, однако,Что лучше нам понять друг друга.Кто виновен, если разобраться,Что должна я жить с ногою пятой?Ведь на четырех мне не угнатьсяЗа твоей машиною проклятой!Нет теперь ни Leben мне, ни Lieben!» –Тявкнула – и вдаль умчалась сучка…И остался в темноте Кулибин –Гениальный русский самоучка.Кружков в стихах умеет еще очень многое, и это не удивительно, поскольку он сосредоточен на стихотворчестве целиком, а все прочие виды деятельности из своей жизни совершенно последовательно устраняет. Социальная активность, протесты, борьба за общие идеалы – все это навсегда табуировано, не входит в сферу его привычек и интересов.
Странный круг поэтических пристрастий? Немодная поэтика, отдаленность от всех возможных «мейнстримов»? Все это, безусловно, так! Но Кружков – это Кружков, он не желает иначе, и вообще – слава Богу, есть и такие поэты…