Сто поэтов начала столетия
Шрифт:
Костюков пишет так, будто только что придумал зарифмовать что-нибудь вроде «берез – овес». Это – особый род изощренного эпатажа, неброский, утонченный, видимый лишь посвященным. Эта негромкая дерзость сильнее воздействует на всех наделенных слухом и имеющих уши, чем лобовой бунт современных бурных гениев, адептов обсценных слов и тем, искателей очередной новой социальности:
Тополиный пух ест дыханье мое,колотье у меня в боку.– Канотье, вы сказали?– Нет, колотье,как у лошади на скаку.Так случится – Господь остановит коня,в дом горящей души войдет,на вершине дня – на закате дняв небе молнией прорастет.– Вы сказали: Господь?– Я сказал – Господь.– То есть дух?– То есть дух и плоть.Посмотри – горит тополиный пух,то есть плоть, но скорее – дух.Странная, немодная позиция человека, знающего ремесло словотворения, но отделывающего слова не по правилам. Так неловкий рассказчик в бессмертном романе «Что делать?» патетически изрекает: «Я знаю о Рахметове больше, чем говорю». Почти фатальный избыток осведомленности о правилах игры не мешает Леониду Костюкову стилизовать стихи под наивные, спонтанные. На грани набоковского раздраженного упоения разными конфигурациями чистой формы Костюкову удается сказать что-то абсолютно свое – не то чтобы совсем неизвестное, но произносившееся иначе, с иным градусом серьезности и личной причастности. Здесь подобной причастности одновременно и минимум, и максимум, потому что в следующий раз (может, через несколько лет) все будет сказано совершенно иначе, но без отказа от прежних мнений и интонаций. Вы опять говорите, что поэты бывают хорошие и разные? Что ж, согласен, – среди хороших случаются и такие…
[Три стихотворения] // Авторник: Альманах литературного клуба. М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2001. Сезон 2001/2002 г., вып. 5. С. 12–15.
От дальних платформ // Знамя. 2002. № 8.
Голоса // Арион. 2006. № 2.
Снег на щеке. М.: АРГО-РИСК; Книжное обозрение, 2009.
Листки // Арион. 2010. № 1.
Как будто плывем… // Арион. 2011. № 1.
Стихотворения из «Тушинского цикла» // Новый берег. 2011. № 31.
Константин Кравцов
или
«…есть, пойми, узкий путь…»
Из немалочисленного хора современных поэтов, сопричастных христианской (православной) риторике, топике и проблематике, Константин Кравцов выделяется достаточно резко. Напрашивается апофатическая логика, рассуждение от противного. Не впадает Кравцов в сусальное благочестие, не занимается схоластической эзотерикой, не соскальзывает к назидательному тону, не проецирует религиозные универсалии на техногенные и иные коллективные травмы, наконец, не пытается приспособить христианские ценности к профанному сознанию мирянина и атеиста, – всего этого вокруг сегодня пруд пруди.
Человек, живущий внутри не только религиозного, но и повседневного богослужебного опыта, ориентируется на свое непосредственное восприятие, никому из непосвященных ничего не разъясняет. Иногда пропущенные объяснения восполнимы достаточно легко.
Ангел-хранитель больниц и гимназий,вот твои ветреные хризантемы:залиты солнцем губернских оказий,рельсы по воздуху тянутся, где мыкто это «мы»? неуместные сидни,прах на спирту, отморозки и лохи:спим на ступенях, и лествицы сини,рельсы струятся, и радуют крохиТрапезы светлой, весны Твоей звенья,Город в посмертных промоинах зреньяКаждый, кто слышал (хотя бы из «Преступления и наказания»!) о воскрешении Лазаря, все, кто знает, в какую седмицу Великого поста бывает Лазарева суббота, без труда поймут, например, почему в стихотворении упоминаются больницы. Бывают случаи посложнее: не ведающие о труде кн. Евгения Трубецкого о русской иконописи под названием «Умозрение в красках» имеют права не понимать мотивного ряда одноименного стихотворения:
Отключиться, все окна свернуть,проступить, как, не зная износа,беззаконный тот шелковый путь:парадиз, что открылся без спросав льдистых красках над снегом по грудь.Как рождается это внятное лишь северному народу контрастное сочетание льдистого сумрака пейзажей и яркого многоцветья священных изображений – вот в чем вопрос! «Северные» мотивы занимают в отточенной лирике Константина Кравцова место не случайное. «Тундра», «ягель» и иные приполярные атрибуты свидетельствуют не только о повседневном и символическом, ментальном опыте поэта-северянина, эти образы сопряжены с лагерным насилием, которое, в свою очередь, опосредованно связано с насилием, описанным в евангелиях, преодолимым и преодоленным, оставившим зримый след в реликвиях (из них особенно усердно упоминается Туринская Плащаница). «Далековатые» уподобления (холод – реликвия – унижение тела и души), повторяясь, облегчают «обычному» читателю путь к постижению кравцовских строк:
При слове север сердце воскресает,а почему – не знаю. Приглядись:вот в сумерках блестит грибная слизь,а дальше все земное вымирает,уходит, не спросясь, и вот лишь слово:и верую, и сев пребудут в нем,и верба, развернувшаяся снова –там, на ветру, во Царствии Твоем.А вот иной пример – невынужденной зашифрованности, которая может отступить, если, скажем, читателю известно, что Секондо Пиа – фотограф, впервые запечатлевший Плащаницу, а выражение «смерть автора» отсылает к работам французских интеллектуалов Ролана Барта и Мишеля Фуко:
– А смерти автора, кстати,радовались и раньше: один иерейврал о похоронах Лермонтова:Вы думаете, все тогда плакали?Никто не плакал. Все радовались.– Что нам до поля чудес, жено?но спит земля в сияньи голубом,те залитые известью ямы шаламовские,ученики в Гефсимании (в паузе слышно,как в детской дребезжат стекла вослед трамваю)есть, пойми, узкий путь, –узкий путь, а с виду безделица:звон каких-нибудь тамсеребряных шпор, когда ни одна звезда,когда звезды спали с неба как смоквыи небо свилось как свиток, как тот сударь,и лишь тахрихим, та холстина в опалинах(в паузе – отрывок блатного шансона,проехавший мимо), и подумать только:какой-то там фотолюбитель,какой-то Секондо Пиа.Степень затемненности/просвещенности зависит не только от осведомленности читателя в тонкостях притчи о мытаре и фарисее и в значении слова «хамсин» – умерщвляющий жизнь южный ветер, в Египте становящийся северным (дующим с севера, но несущим все ту же сушь), а в российских пределах тоже превращающимся в ветер с севера, но несущий уже не зной, а снег. Не только эта осведомленность отмечает разные степени проникновения в смысл, но само умение читателя воспринимать поэтический текст как нечто многослойное и многосмысленное, взывающее к встречной умственной и моральной работе. Иначе, по Константину Кравцову, и быть не может в подлинной поэзии.