Чтение онлайн

Редкими бывали музыкальные развлечения. Мои взрослые не хотели заводить радио. Мама была равнодушна к музыке, ей была нужна тишина. Мария Федоровна находила отвратительным звучание радио, к тому же ей сказали, что репродуктор служит для обратной передачи разговоров «куда следует». Мария Федоровна иногда приходила к Вишневским с нотами и на их пианино с жидкими и дребезжащими звуками играла старинные детские и народные песенки: «Дети, в школу собирайтесь», «Во саду ли, в огороде» и другие, а мы (Золя, Таня и я) пели. Я — всерьез, Золя и Таня с насмешкой над Марией Федоровной, им это было не нужно. Правильно пела одна Золя.

Но Мария Федоровна договорилась с Екатериной Васильевной Розовой, в квартире напротив, на нашей площадке, что она позволит учить меня играть на их пианино, а за это Мария Федоровна будет бесплатно обучать ее сына Юру. Юра был старше меня, он учился во 2-м классе.

Розовы жили в самой большой комнате, такой же (может быть, немного меньше), как комната Вишневских в нашей квартире, но их комната была разделена перегородками на три комнатушки, и та из них, в которую входили из коридора, была темная, без окон. Эта семья жила некоторое время в Америке (отец Юры был инженер), и у них были некоторые необыкновенные вещи: например, на буфете стояла коричневая голова с красным ртом с нарисованными ноздрями и с большими белками глаз. Голова не была мне симпатична, но это был кокосовый орех.

Мария Федоровна купила «Школу» Бейера [33] , и я стала учиться играть. Мария Федоровна была довольна моими успехами, и я играла дома в игру на фортепьяно — на столе, на сундуке и на батареях отопления, — их частые вертикальные пластины издавали слабые звуки от удара.

Юру Розова воспитывали не так, как меня: его отправляли гулять в любую погоду, даже в дождь, несмотря на его ревматизм и больное сердце, а мы в дождь сидели дома. Юра никакого удовольствия от музыки не получал и отлынивал от уроков. Розовым стало ни к чему предоставлять нам пианино, и уроки прекратились.

На лыжах я каталась с пяти лет. А теперь стала учиться кататься на коньках, все на том же Тверском бульваре. Мария Федоровна достала мне у кого-то деревянные коньки (как у бедняков-голландцев из книги). Это были деревянные бруски, немного уже подошвы башмаков вверху, сужавшиеся книзу, а сам полоз был сантиметра в два шириной. В каждом коньке были пробуравлены насквозь два отверстия, через них пропускались веревочки, которыми коньки привязывались к обуви. Коньки скользили хуже, чем стальные, но были устойчивее, и я на них передвигалась по бульвару. Скверно было, что такие коньки были у меня одной и что на меня все смотрели, по-моему, так, как четыре года назад на красные галифе. Я чувствовала себя белой вороной.

Еще когда не прекратились наши уроки музыки, к нам пришел Юра Розов, и мы втроем, Юра, Мария Федоровна и я, стали играть в карты. Мы некоторое время играли, и я заметила, что Юра жульничает. Я возмутилась, а он смеялся, как будто жульничать было естественным, всеми одобряемым делом. Я не могла оставить это, получилось что-то вроде ссоры, Юра ушел, обидевшись, а Мария Федоровна была очень недовольна мной. Я не понимала почему, ведь мы с ней никогда не жульничали, играя, и она же учила меня честности (я думаю, она чувствовала, что предпочтение истины общению — признак жизненной неприспособленности и грозит бедами в будущем).

Золя родилась в декабре, 21-го числа (тогда еще она не гордилась, что родилась в один день со Сталиным), и меня пригласили на ее день рождения. Это было предновогоднее время, и, поскольку елки были запрещены, Вишневские протягивали веревки крест-накрест, от одной стены к другой, и развешивали на веревках имевшиеся у них елочные украшения (наши, в сундуке, были лучше) и бумажные флажки. Детей пришло мало, собрались взрослые родственники. Нас усадили за стол, покрытый белой скатертью, и перед каждым поставили тарелку, в которой было положено у всех одно и то же: бутерброды, кусок торта, конфеты, яблоко. Нам сказали, что все должно быть съедено. Мне не хотелось есть, я сделала над собой усилие и съела бутерброды, но еще съесть что-то я была не в силах. Всем разрешили встать из-за стола, а я осталась за столом одна. Я поднесла ко рту кусок песочного фруктового торта, и вдруг от него отвалилась большая часть и упала под стол на пол. Я съела то, что осталось у меня в руке, Лев Яковлевич увидел мою пустую тарелку, похвалил и разрешил выйти из-за стола. А я до конца вечера и даже дома думала о куске, упавшем на пол, боясь, что узнают, что это я уронила и скрыла, и мне было стыдно. Но потом я опять решила, что обман вознаграждается.

В середине этой большой комнаты (стол был отодвинут к стене) было много пустого места, и нас попросили показать наши таланты. Двоюродный брат Золи Лола (Аполлон, а Золя — Изольда) в яркой розовой шелковой рубашке, встав на стул, прочитал какие-то стихи, а я станцевала лезгинку. Надев каракулевую шапку мужа Марии Федоровны, я двигалась по кругу, держа руки как полагается и перекидывая их с одной стороны на другую — ничего другого я не умела. Все, встав в круг, хлопали в ладоши, выкрикивая: «Ай-ля-ля-ля, ай-ля-ля, асса!» Потом Таня, повязавшись платочком, станцевала русскую. Таня занималась в школе в кружке, и я увидела, что ее пляска гораздо менее примитивна, чем моя. Таня имела успех у зрителей.

После этого нас предоставили самим себе. Мы сидели на стульях около стола, Золя и Таня напротив меня. Они хихикали, мы ни во что не играли. Таня и Золя пошептались (я это не выносила), потом показали пальцем на меня и сказали: «Урод! Урод!» У меня стало сначала холодно и пусто внутри, потом пустота заполнилась тяжелой болью. Я ушла домой. Золя и Таня прислали извинения с Еленой Ивановной и сами извинялись, они сказали, что я не поняла, что это игра такая, так играют в школе. Без них и дома мне стало легче — душа имеет способность воскресать.

Перед последним летом мама повела меня в школу, где вход, коридоры и комнаты показались мне очень большими, и я ощутила себя очень маленькой. Я не чувствовала ни страха, ни робости — мама была со мной, и были еще одна или две взрослые женщины, это был экзамен, проверка: меня отдавали прямо во второй класс. Экзамен я прошла успешно, кажется, сделали замечание относительно почерка.

Несмотря на свои страхи, я полюбила лес. «Лешая», — ругала свою дочь Наталья Александровна Городецкая (она была тоже из Костромы, и «леший» в женском роде я слышала только от нее). Я — лешая? Особенно в таком лесу, в который я пришла в первый раз: смешанный, ель с березой, с папоротником (Мария Федоровна любила папоротник и всегда добавляла его к букетам), с маленькими полянками — лужками, с отдельными темными участками, где были только елки с колючими, сухими ветками внизу и где вдруг, пугая неожиданным шумом, перелетала в другое место большая птица, которую невозможно было рассмотреть. «Глухарь», — говорила Мария Федоровна. А там, где было светло и росли березы, свистала чище флейты иволга. И запах, постоянный запах леса, и еще, когда жарко, какой-то особый, острый и сладкий запах. Что так пахнет? Мария Федоровна говорила: «Мед диких пчел», — и рассказывала, как медведи любят этот мед. Но около Москвы нет диких пчел, а запах бывает.

Мария Федоровна не только читала и декламировала классиков, она пела. Особенно много она пела во время прогулок, по дороге из леса. Чего она только не пела: старинные романсы и песенки: «Ветерочек чуть-чуть дышит, ветерочек не колышет в чистом поле ни цветка, в темном лесе ни листка», вальс «Я видел березку» и Вертинского: «Хромоноженьку» и «Ну, погоди, постой минуточку, ну погоди, мой мальчик-пай. Ведь любовь — это только шуточка, ее выдумал светлый май», и мелодекламации: «Чайка, серая чайка с печальными криками носится над холодной пучиной морской. И откуда примчалась. Зачем? Отчего ее крики так жалобны, так полны беспробудной тоской?» [34] (Мария Федоровна рассказывала, что в Тамбове, когда кто-нибудь это декламировал, а она аккомпанировала на рояле, ее собака, сеттер-лаверак, которую звали Чайка, входила в гостиную.) И цыганские из репертуара Вари Паниной (в Немчиновке старики заводили граммофон с трубой и ставили пластинки Вари Паниной [35] — она пела низким голосом, без надрыва, даже глупой мне невозможно было смириться с тем, чтобы этот голос перестал петь): «Иль мне правду сказали, что будто моя лебединая песня пропета!» Эти песни и романсы были противоположны жизни, которая была моей, и мне не хотелось уйти в их мир, мне хотелось остаться там, где я была, и такой, какой я была, любимой без борьбы за любовь, и ходить в лес и слушать пение Марии Федоровны.

Ничто не изменилось в отношении мальчиков ко мне. Лето было прохладное, и я часто ходила в удобном и легком платье с рукавами, неярком зеленом в коричневую клетку. Я уже умела влезать на все четыре деревца около крокетной площадки. Мы втроем, Юра, Леня и я, залезали на эти деревца и разговаривали. Юре нравилось мучить меня, но один раз проявилось нечто, не имевшее отношения к моей особе. Не знаю, о чем шла речь, только Юра спросил сначала Леню: «Почему они всегда отвечают вопросом на вопрос? — И ко мне: Почему вы отвечаете вопросом на вопрос?» И я почувствовала, что меня накрывает что-то темное, чего я не хочу, чтобы оно было на свете. Я, покраснев до ушей, ответила самым глупым образом: «Почему вы мне задаете этот вопрос?» Юра, торжествуя, рассмеялся.