Чтение онлайн

Предрасположенность жить воображением, вводить в свою жизнь тех, с кем я никак не могла войти в реальное соприкосновение (после оперы «Демон» я нашла в телефонной книге и переписала в свою записную книжку — там, кроме этого, не было ни одного номера — телефон певца Головина [41] ), грозила бедами в будущем.

Той зимой я много болела. Теперь болезни кроме особого внимания и нежности Марии Федоровны и мамы приносили освобождение от школы, и я была им рада. Школа была «казенным домом» — так Мария Федоровна называла трефовый туз, когда гадала себе на картах, — «казенный дом» противоположен нашему дому. Я никак не могла понять, почему самые отчаянные хулиганы и «отстающие» приходили в школу до начала уроков, когда были заперты двери, неужели кому-то могло быть в школе веселее, чем дома? Моя главная болезнь того года была удобна для меня: ничего не болело, не было ни мучительного кашля, ни насморка. У меня держалась небольшая температура, и большую часть болезни я провела на ногах, одетая, мне только были запрещены резкие движения. Правда, я как-то томилась, чего-то не хватало для хорошего самочувствия. Но взрослые очень беспокоились: у меня было воспаление почек. Мария Федоровна переливала в бутылочки через воронку, как наливали керосин в керосинки, жидкость из моего горшка для анализов. Все время был белок, а один раз сахар, что меня насмешило, а все встревожились. Но доктор велел повторить анализ, на этот раз сахар уже не обнаружили.

Мария Федоровна рассказывала, что до революции женщины и девочки ее круга носили зимой сапоги на меху. Я этому дивилась, как сказке, но считала, что раз такие сапоги отменены революцией, значит, они были ненужной буржуазной роскошью. Но Марии Федоровне не приходило в голову обуть меня в простонародные валенки, и я ходила гулять в шерстяных носках, башмаках и ботах или калошах. Я, кажется, не понимала, что мерзну, так же как не понимала, что голодна. Когда мы возвращались домой, ноги у меня были как лед, пальцы застывшие и побелевшие. Мария Федоровна растирала их, и потом они мучительно зудели. Сама Мария Федоровна ходила в башмаках и калошах, мама в полуботинках и ботах, но мама не гуляла на морозе, а у Марии Федоровны было костромское здоровье.

Меня лечил доктор Якорев, который жил в соседнем подъезде. К нему не обращались по имени-отчеству, а говорили «доктор». Всех последующих докторов я сравнивала с ним. Доктор Якорев носил добротный темно-синий костюм, наверно, старинный, — под пиджаком был жилет из такого же материала — и часы на цепочке в кармане жилета. Он был довольно массивный, с небольшими полуседыми усами, успокоительно медлительный, и в носу у него росли волоски. Он расспрашивал нас, выслушивал через трубочку и выстукивал меня, прикладывая два пальца левой руки и стуча по ним пальцами правой руки, и задумывался, прежде чем написать рецепт. Он мыл руки до и после осмотра, и Мария Федоровна готовила для него чистое полотенце.

Доктор Якорев велел купить валенки. Это было не очень легко, но мне достали хорошие деревенские черные «чесанки», и я носила их и дома, пока была больна, и потом, когда бывало холодно. Ногам в них было тепло, как никогда раньше. Мария Федоровна завязывала мне на пояснице теплый платок. Кроме того, в Торгсин отнесли одну из последних золотых вещиц и купили мне кофточку из настоящей шерсти. Марии Федоровне тоже купили валенки. Их круглые носы выглядывали из-под ее длинной, расширявшейся книзу колоколом шубы, а на голове у нее была каракулевая шапка ее мужа, с повязанным сверху шерстяным платком — мама прозвала ее в этом наряде «боярыней Морозовой», и ходила она, немного раскачиваясь, а руки засовывала рукав в рукав, как в муфту.

Мария Федоровна узнавала, что задано, и я делала все уроки. Дома утром было тихо, почти все уходили из квартиры. Когда они возвращались домой, то ходили по коридору в уборную, которая находилась в нашем конце коридора между ванной и столовой. В столовой было слышно, как спускают воду, если ее спускали. Маму выводило из себя, когда воду не спускали, она вскакивала из-за стола и бежала, чтобы ее спустить. Дети Березиных очень скоро стали пользоваться уборной, но не могли дотянуться до выключателя, дергали и ломали его. А когда Золя стала сама ходить в уборную, она затолкала в унитаз оторванную телефонную трубку, которую использовала в качестве игрушки, и вышла целая история со взаимными обвинениями. У всех нас и у Натальи Евтихиевны под кроватями стояли ночные горшки, взрослые ими пользовались по ночам, а я совсем не ходила в уборную. Мария Федоровна очень пеклась о чистоте наших горшков, мыла их, наливала в них воду (о крышках я и не слыхивала), а если мама не успевала вылить свой горшок, его выливала Наталья Евтихиевна, очень этим недовольная.

Я редко бывала на кухне (мне не разрешалось бывать там, а также в коридоре и передней), и Мария Федоровна не поощряла меня здороваться с соседями, что они ей ставили на вид, а я была слишком застенчива, чтобы здороваться по своей инициативе с людьми, ко мне мало расположенными. На кухне стояли на плите и на столах керосинки и очень шумный примус Вишневских. Тетя Саша («Тихая сапа», по прозвищу, данному Марией Федоровной) шлепала из комнаты в кухню и обратно. На кухне было тепло, но особенно жарко бывало, когда устраивалась наша большая стирка. Для стирки приезжала из Голицына прачка Мешакина. Плиту топили дровами. Керосинки с нее снимали, и из конфорок поднималось пламя. На плиту ставили баки с бельем; был такой жар, что не только кухонная дверь, но и дверь в коридор (обе двери в этот день держали закрытыми) были в каплях воды. Этот день использовали для печения пирогов и жарки кофе. Стирка продолжалась три дня. В последний день ставили на углях большой утюг, от него шел угарный запах, глажка происходила в столовой, и для утюга имелась проволочная подставка. В комнате же Мария Федоровна жарила кофе — она обычно покупала зеленый кофе в зернах (он был дешевле) и жарила его. У нее была специальная металлическая жаровня с барабаном-цилиндром, ручка которого выходила наружу. В барабан засыпался кофе, на дне жаровни лежали раскаленные угли, как в утюге, Мария Федоровна вертела ручку, и к запаху жарящегося кофе примешивался запах угара.

Наталья Евтихиевна убирала комнаты, стирала пыль и подметала пол. Мария Федоровна тоже убирала, особенно нашу с ней комнату. Она разбрасывала под кроватями мокрый чай из чайника, считая, что чай собирает пыль, а потом заметала чай веником. У кроватей лежали коврики-половики, чтобы ночью не вставать босыми ногами на холодный пол. Когда скверно пахло, Мария Федоровна шутливо говорила: «Запахи отвсюду понеслись» — и открывала форточку, а я должна была уйти в другую комнату. У Марии Федоровны был пульверизатор из двух трубочек, одну она опускала в тройной одеколон (другого она не признавала) и, дуя в поперечную трубочку, разбрызгивала его кругом.

По утрам Мария Федоровна варила кофе на спиртовке, часто днем готовила мне что-нибудь на завтрак тоже в комнате. Спирт-денатурат продавался в бутылках в керосиновых лавках — самая близкая находилась на углу Чернышевского переулка. Керосин разливали также, как молочницы молоко, длинными, узкими кружками, только у кружек для керосина были очень длинные прямые ручки. Мне, и не только мне, очень нравилось, как пахло в керосиновой лавке. Керосин использовался не только в керосинках, но и для истребления клопов.

Когда на простынях появлялись кровавые полоски или утром замечали уползающего клопа, Мария Федоровна снимала все с кроватей, «генерал» — так называли тогда ночные горшки — с водой или с небольшим количеством керосина ставился поблизости, Мария Федоровна надевала очки, и начиналась процедура, которая повторялась несколько раз в год. Мария Федоровна окунала кисточку в банку с керосином и промазывала кровати и те части матрацев, где могли скрываться клопы. Она также поливала кровати кипятком из чайника и, приподнимая кровать, резко стукала ею о пол, а мы с ней смотрели, не упал ли клоп, не побежал ли он спасаться. Клопа ловили и бросали в горшок. Мы подсчитывали добычу и особенно радовались, когда попадался толстый, большой клоп: мы предполагали, что это «она» и что вместе с ней мы избавляемся от ее потомства. Мария Федоровна поучала меня, что керосин растворяет роговую оболочку клопов и что он также может растворить роговицу глаза, и не подпускала меня к керосину. Участвуя в этой операции, я не испытывала отвращения, мне было весело.

В нашей комнате, как и в столовой, были льняные шторы (у нас они были синие), они не защищали от холода, и в сильные морозы Мария Федоровна завешивала чем-нибудь окно. На стеклах сначала образовывались прекрасные узоры, потом сплошная белая корка, и чтобы посмотреть на градусник, Мария Федоровна протаивала в ней дырку свечкой или спичками, боясь, как бы стекло не лопнуло. Но страшный холод был в столовой. Мама говорила, что и до революции в этой комнате было холоднее, чем в других, но теперь там было нестерпимо холодно. В столовую приносили из кухни керосинку, чтобы было теплее. Мне нравился огонек за слюдяным окошком, но маме было нехорошо от запаха керосинового перегара. Одну зиму в столовой стояла круглая и высокая, как кусок трубы, черная чугунная печка; внизу у нее были прорези, и на пол падали по кругу пятна света, но эту печку тоже топили керосином. Мама надевала дома длинный бумазейный халат, а поверх накидывала шерстяной платок.

Мама была ответственным съемщиком и собирала с соседей деньги за электричество (расчеты делал дядя Ма). Во многом квартира поддерживалась в порядке за ее счет, и чтобы не входить в споры с соседями, она платила больше, чем нам полагалось, но соседи все-таки тоже должны были платить, а они либо не соглашались и утверждали, что с них берут лишнее, либо задерживали уплату так, чтобы мама отправляла Наталью Евтихиевну платить, потому что все сроки прошли. Тогда они, зная, что им ничто не грозит, и вовсе не спешили. Были споры и по другим поводам, и бедная мама выходила из себя, кричала и, в редких случаях, начинала заикаться. А мне было больно за нее, и я ненавидела соседей и желала им всяческого зла. Потом ненависть проходила, но полюбить этих людей я никогда бы не смогла.