Чтение онлайн

Рядом с «домом генерал-губернатора» располагался кондитерский магазин — «абрикосовский», как называла его Мария Федоровна, а с мамой мы ходили в книжные магазины.

Мария Федоровна взяла на попечение Вальку Фурманова, племянника знаменитого писателя [74] . Отец Вальки был военный. Мария Федоровна привела Вальку к нам домой и заставила учить уроки. Мы с ним играли — у меня были солдатики на гнущихся подставках, конные и пешие, и пушка. Валька играл по-настоящему, а я чувствовала себя взрослее него. У меня не было товарищеских отношений с ним, как с мальчиками на Пионерской, и других отношений тоже не было. Я чувствовала себя неловко с ним. Вот что еще: я вошла в комнату, где были мама и Мария Федоровна, и Мария Федоровна сказала: «Смотрите, Розалия Осиповна, Валька Фурманов вошел», — я набычивалась и перекачивалась с ноги на ногу, как Валька. У меня не было никаких имитационных, а тем более актерских способностей, но иногда я входила в «чужую шкуру», что находило внешнее выражение без участия моей воли — специально сделать это я не могла.

Мать Вальки была благодарна Марии Федоровне, так как он стал лучше учиться, а Мария Федоровна стала обучать Вальку игре на рояле. Она задумала похвалиться его успехами, устроив наше с Валькой совместное выступление в школе. Был какой-то праздник. Мария Федоровна не собиралась выпускать нас на сцену и договорилась, что перед началом концерта мы без всякого объявления сядем за рояль, который стоял не на сцене, а на полу (в зале бывали уроки пения), и начнем играть. Все меня отвращало от этой затеи, я видела в этом зрелище типа «по улице слона водили» и не хотела быть предметом подобного внимания, но разве я могла противостоять Марии Федоровне?

Я не помню, во что была одета. Я ходила в платьях из хлопчатобумажных тканей, зимой — бумазейных и вельветовых, а в школу надевала еще черный сатиновый халатик; у нас не любили, чтобы дома ходили в том же, в чем вне дома, брезговали. У меня было единственное выходное платье — «матроска» из тонкой шерстяной ткани. Матроска была символом праздника — театра, и я даже в четырнадцать лет выбрала матроску как выходной наряд и лишь потом поняла, что ошиблась.

Валька обычно ходил в затертом бархатном коричневом костюмчике с короткими штанами, а тут мать нарядила его в длинные и широченные брюки, в широкую розовую шелковую рубашку, перетянутую круглым поясом с болтающимися концами. Марии Федоровне Валькин костюм не понравился, она сказала: «Дурной вкус».

Зал был полон народу. Стоял страшный шум, когда мы с Валькой сели за приоткрытый рояль — ноты стояли на пюпитре — и по знаку Марии Федоровны стали играть примитивное упражнение в четыре руки. Нас было слышно только в рядах, близких к роялю. Кто-то крикнул: «Валька Фурманов играет и Женя Шор!» — кто-то другой подбежал посмотреть и отбежал. Мы играли, еле слыша себя в гаме, нас никто не слушал, мы сбились и не доиграли. У меня было ощущение фиаско. Но Мария Федоровна на следующий день рассказывала, что наша игра произвела впечатление, что все кричали: «Валька! Валька Фурманов играет!» Ей на самом деле так казалось или она преувеличивала?

Раз в год (с моих пяти лет) мы с Марией Федоровной ходили в цирк. Потом мы стали ходить раз в год в Ботанический сад (стараясь попасть туда, когда в «Вечерке» [75] объявлялось, что зацвела Victoria regia) и раз в год в Третьяковскую галерею. Мария Федоровна стремилась, чтобы я восхищалась картинами, которые нравились ей: «Иван Грозный и сын его Иван», «Княжна Тараканова», «Иван Царевич на Сером волке», «На побывку к сыну» [76] . Но ей не удавалось передать мне свои восторги. Мне нравились пейзажи — художники любили то же, что я. Конечно, мне нравились шишкинские медведи, и как могут они не нравиться, ведь это потерянный рай. Не сразу я выделила картину Репина «Стрекоза»: не очень красивая, не очень складная девочка, совсем не похожая ни на бабочку, ни на стрекозу, сидит на деревенском заборе, и видно, как ей хорошо и как отец-художник любит ее, раз видит в ней стрекозу. На картине Александра Иванова меня пленил голый мальчик на переднем плане, вылезающий из воды: в нем соединились античный и мой собственный идеалы красоты, я не подозревала, что это изображение волнует мою чувственность, и не знала, что это полагается считать дурным. Я предпочитала картинам репродукции, которые могла рассматривать подолгу и вблизи: из-за плохого зрения я не видела различия в мастерстве художников. Эстетическое наслаждение я находила совсем в другом.

Я уже говорила, что в раннем детстве мне давали вкусное печенье «Альберт». Потом оно исчезло. Еще при бабушке вдруг где-то достали взбитые сливки: полный кувшин с лисой и еще несколько посудин. Мама очень любила взбитые сливки, а я, как выяснилось, их есть не могла. Но на следующий день сливки превратились в сметану, и я ее ела. Тогда были карточки на хлеб; по ним давали не белый, а серый, который все так и называли: «серый хлеб». Я ела хлеб с маслом. Мария Федоровна разрезала для меня ломоть поперек на несколько полосок, чтобы я ела аккуратно, не оставляла «вывески» на щеках и на губах. Масло бывало иногда «сладкое» (так называла его Мария Федоровна), иногда соленое. Наверно, его покупали в магазине по карточкам, но и на рынке тоже. Мы с Марией Федоровной ходили на арбатский рынок. Она пробовала масло и объясняла мне, что масло подкрашивают морковным соком. Рынком пользовались и потом, а молоко приносила на дом молочница. Мама, как профессор, имела право покупать по карточкам в особом магазине, ГОРТе, который помещался в подвале в начале Мясницкой, я туда ходила с Марией Федоровной. Там были куплены: байковое одеяло для меня, эмалированные светлый таз, зеленая кастрюля и два чайника, коричневый и зеленый, оба в белую крапинку (эмалированная посуда — роскошь, малодоступная простым людям). Фарфоровую посуду покупали без карточек. Бывало, что она падала, но оставалась цела. «Советский фарфор не бьется», — говорили у нас и этот фарфор с толстенными стенками называли в шутку севрским. Мария Федоровна долго искала чайник для заваривания чая, который бы «не подливал». Наконец была найдена удобная форма — низкий, с раздутыми боками, как будто его сплющили, нажимая сверху, «трактирный» чайник.

Потом вдруг все переменилось: были отменены карточки [77] , разрешены новогодние елки [78] и открыты продовольственные магазины трех видов: гастрономы, «бакалеи» и просто магазины. Цены были везде одинаковые, но в гастрономах имелись еще и деликатесы, а все остальное там было лучше по качеству. Мы постоянно ходили в одни и те же магазины, чаще всего в гастроном № 1, магазин, некогда принадлежавший купцам-братьям Елисеевым [79] .

Как греческий храм был вместилищем для статуи божества, так Елисеевский магазин был оправой для выставленной в нем еды, и в обоих случаях форма была достойна содержания. Посещение «Елисеева» было повторяющимся удовольствием, которое к тому же подкреплялось материально, чего не бывает в картинных галереях. Потолок тут находился высоко, с него свисали две огромные длинные люстры со множеством ламп и абажуров: то ли виноградные кисти, то ли кисти сирени. Окна располагались внизу, большие, с зеркальными стеклами, а в самом верху одной стены находилась сплошная полоса цветных стекол — Мария Федоровна уверяла, что там проходит галерея, с которой, оставаясь невидимым, кто-то смотрит, нет ли воров в зале. Возможно, что так, потому что народу в зале было немного, и я развлекалась, бегая кругом, — в центре зала был прямоугольник из прилавков, а в середине прямоугольника — сооружение из дерева благородного темно-красного цвета.

Зал был богат разными украшениями, и лепными и рисованными, на стене висели большие черные часы с медленно качающимся маятником, в углах некоторых прилавков стояли китайские вазы в человеческий рост, и была еще шарообразная стеклянная ваза со множеством граней, на которой было написано «Baccara» [80] (похожее убранство было еще в двух-трех кондитерских).

Большие, как ворота, двери всегда открыты, с левой стороны был вход в мясной отдел, а направо — вход в большой зал. Он сразу веселил меня, причем не только видом, но и запахом: пахла дорогая копченая рыба, пахли копченые колбасы, пахла жареная дичь, пахли яблоки некоторых сортов, а время от времени, когда включали машину, моловшую кофе, вкусно и сытно пахло кофе.

Справа у входа находился короткий рыбный прилавок (селедки и сырая рыба продавались в мясном отделе). Соленые и копченые рыбы располагались (как и другие товары) в порядке возрастания цены. Дорогие рыбы были лишены голов и в месте отреза обернуты фольгой. Рыбы с розовым мясом (семга, лососина) не имели общего названия, «красной» называлась рыба, у которой мясо было белое или желтое, янтарное — осетрина, севрюга, белуга, стерлядь. Рыбы продавались большие, внушавшие уважение к водной стихии, позволившей им вырасти до такого размера, и жаль было, конечно, что их убили, но я об этом почти забывала, когда их ела, уж очень они были вкусны. А в специальных деревянных корытцах или в круглых металлических банках лежала черная икра, паюсная и зернистая. В рыбном отделе, так же как в колбасном, торговали мужчины — пожилые, грузные, в белых куртках и синих беретах. Все они были медлительны, но в рыбном отделе вообще еле шевелились, как рыбы в замерзающей воде. Они подавали завернутую покупку, ставя ее вертикально узкой стороной на стекло прилавка.

Правый угол был занят фруктовым отделом. На темных деревянных подносах всю зиму лежали сложенные широкими усеченными четырехсторонними пирамидками груши одного-двух и яблоки многих сортов. Их формы и цвета ласкали глаз: длинные крымские яблоки (мои любимые), кандиль и синап, румяные сбоку, будто накрашенные, как щеки кукол; огромный красный алма-атинский апорт, яблоко в идеале, с нежным ароматом; зеленовато-желтые, длинные, как крымские, розмарин; желтоватые круглые ранеты «Канада» и семипалатинский «Бельфлёр» — у него внизу выпуклости образуют что-то похожее на цветок, и другие, всех не упомнить. Мы также открыли для себя новый, только что появившийся сорт Семиренко. Яблоки зеленые, как завязь, но сладкие и сочные. Осенью были арбузы, дыни и виноград, зеленый и черный, круглый и длинный. Мандарины продавали всегда, а апельсины появились во время испанской войны, и еще при жизни мамы стали продавать бананы и ананасы. Моим романтическим представлениям о превосходстве тропических стран был нанесен удар: бананы были невкусны, ананасы — вкусны, даже очень, но виноград, яблоки и арбузы — еще вкуснее.