Чтение онлайн

Через пять или шесть минут главный штурман Маджанини, сбросивший ночные туфли, поплелся на мостик и доложил капитану, что попытки спустить на воду восемь шлюпок с поднятого кверху борта успехом не увенчались. Капитан Каламаи отдал приказание приступить к спуску на воду восьми шлюпок правого борта. И капитан, и старший штурман опасались грозившего судну опрокидывания. Они также понимали, что оставшиеся восемь шлюпок правого борта могли вместить максимум 1 004 человека, а на судне находилось 1 706 человек.

После совета с главным штурманом и с другими лицами капитан Каламаи окончательно убедился, что судно потеряно. Тогда второй штурман Бадано снова получил указание занять место около микрофона внутренней радиотрансляционной сети. Повторяя за капитаном, он по-итальянски объявил через громкоговорители:

— Пассажиров просят пройти к местам сбора по аварийному расписанию!

Повторив это объяснение еще раз по-итальянски, он передал его дважды по-английски. Закончив объявления, Бадано повернулся к капитану:

— Что передать еще?

— Ничего, — ответил капитан.

— Может быть дать тревогу? — спросил штурман.

— Нет, в нашем распоряжении только половина спасательных шлюпок.

Капитан приказал Бадано пойти в штурманскую рубку и определить место судна, что необходимо для радиограммы о бедствии. Он намеревался передать по радио сигнал бедствия SOS и попросить оказать ему помощь по спасанию пассажиров.

Капитан Каламаи принял решение не давать формального, требуемого правилами сигнала для оставления судна. Этот сигнал, состоявший из шести-семи отрывистых и одного продолжительного звуков, подавался судовыми сиренами или звонками, а иногда теми и другими одновременно. Предполагалось, что во время учебной тревоги по оставлению судна, проведенной на следующий день после выхода лайнера из Неаполя, все пассажиры были ознакомлены с тем, что им следует делать при тревоге. Но капитан Каламаи достаточно долго плавал на судах и прекрасно знал, что учебные тревоги во время спокойно протекающих рейсов не могли идти ни в какое сравнение с настоящей тревогой, объявляемой на судне, имеющем большой крен и готовым вот-вот пойти ко дну, и что соответствующая реакция пассажиров и команды в этом случае окажется совершенно иной. Капитан опасался, что завывающие судовые сирены вызовут панику. Он опасался также свалки около спасательных шлюпок правого борта после того, как станет известно, что для всех средств спасения не хватит.

Но у капитана еще теплилась слабая искра надежды на спасение «Андреа Дориа». Это он по телефону осведомился в машинном отделении относительно возможности пуска турбин. Шестнадцать лет тому назад, будучи старшим офицером на торпедированном итальянском вспомогательном крейсере «Дулио», он спас корабль, выбросив его, прежде чем тот успел затонуть, на оказавшийся поблизости песчаный берег. Теперь он решил попытаться аналогичным образом поступить с «Андреа Дориа». К северу лежало мелководье, обрамлявшее побережье Соединенных Штатов. Хотя капитан не установил еще фактического расстояния до этого мелководья, он все же надеялся посадить лайнер на мель, так как затем его можно будет снять с нее без больших затрат.

В действительности ближайшим подобным «пристанищем» была расположенная примерно в двадцати двух милях к северу, в районе острова Нантакет, мель Дэвис-Шол с глубиной около шести метров. Этого было вполне достаточно, чтобы киль «Андреа Дориа» оказался на песке, а палуба «А» вместе с верхними частями водонепроницаемых переборок остались по-прежнему над поверхностью воды.

Капитан Каламаи осторожно перевел левую рукоятку машинного телеграфа на «малый ход вперед». Прозвенел звонок, в машинном отделении дали ход двигателю. Вибрация турбины передалась корпусу лайнера. Он медленно двинулся, но через какой-то миг внезапно вздрогнул и покачнулся. Капитан рванул рукоятку телеграфа на «стоп», понимая, что последняя надежда спасти судно исчезла. Вести судно с двенадцатиметровой пробоиной в борту — слишком большая опасность для жизни пассажиров. Подобная попытка увеличила бы риск опрокидывания судна, препятствовала бы успешному спуску на воду спасательных шлюпок правого борта, а затем, если бы «Андреа Дориа» все же достиг цели, ни одно из судов, поспешивших на помощь, не смогло последовать туда за ним, чтобы принять на борт пассажиров.

Капитан решил, что ему не остается ничего другого, как возложить свои надежды на быстрый подход спасательных судов. В водах, где находился итальянский лайнер (между плавучим маяком «Нантакет» и Нью-Йорком) царило оживленное судоходство, и капитан Каламаи надеялся, что поблизости окажется много судов.

Когда младший второй штурман Бадано вошел в штурманскую рубку, там уже находились старший второй штурман Франчини и третий штурман Джианнини. Первым прибыл в рубку Джианнини, поспешно определявший место судна по счислению. Не успел он закончить эту работу, как увидел вошедшего Франчини, решившего более точно определить место по Лорану. Появление в тесной рубке младшего второго штурмана Бадано оказалось весьма кстати — его помощь была нужна. Записав сначала на обрывке какого-то конверта данные сигналов Лорана, продиктованные старшим вторым штурманом Франчини, Бадано нанес полученную точку на навигационную карту. Штурманы работали с исключительным вниманием, потому что каждый, как и все на мостике, сознавал нависшую беду, все понимали, что своевременное прибытие спасательных судов зависит от точности их работы.

На обрывке конверта с координатами судна, который младший второй штурман вручил капитану, Каламаи написал еще несколько слов, необходимых для полного текста радиограммы о бедствии. Капитан не заметил старшего радиооператора судна Франческо Гуиди, который, избегая обращения к занятому командиру, стоял в ожидании приказаний. Капитан Каламаи отдал радиограмму ближайшему от себя моряку — третьему штурману Антонио Донато. Последний бросился в радиорубку. Гуиди поспешил вслед за ним.

Радиограмма, имевшая большое значение, была вручена радиооператору Карло Бусси, который нес вахту с 20 до 24 часов. Готовясь к передаче сигнала бедствия, он успел уже прогреть лампы передатчика и настроить его на волну 500 килогерц, то есть на канал радиосвязи, предназначенный для передачи аварийных сообщений. Сначала Бусси отстучал известные всему миру три точки — три тире — три точки. Затем он передал позывной судна — ICEH и щелкнул тумблером автоматического сигнала тревоги. Автоматический прибор послал по радиоволне двенадцать протяжных тире продолжительностью в четыре секунды каждое. Это должно было привести в действие автоматические сигналы тревоги на всех судах, не ведущих круглосуточной вахты на аварийной частоте 500 килогерц. По окончании передачи автоматического сигнала тревоги радиооператор «Андреа Дориа» передал радиограмму, положившую начало крупнейшей в мирное время спасательной операции на море:

«SOS ОТ ICEH — SOS В 03 ЧАСА 20 МИНУТ ПО СРЕДНЕМУ ГРИНВИЧСКОМУ ВРЕМЕНИ 40 ГРАДУСОВ 30 МИНУТ СЕВЕРНОЙ 69 ГРАДУСОВ 53 МИНУТЫ ЗАПАДНОЙ НУЖДАЕМСЯ НЕМЕДЛЕННОЙ ПОМОЩИ».

По юридической терминологии 1134 пассажира «Андреа Дориа» являлись потерпевшей стороной. Игра случая или судьба, называйте это как хотите, вершила их жизнью.

Директор фирмы «Стандарт ойл компани оф Нью-Джерси» Мерион У. Бойерс, занимавший ранее пост генерального директора комиссии по атомной энергии США, обязан жизнью прихоти своей жены. Около одиннадцати часов вечера он предложил отправиться на покой. Усталость уже давала себя знать, а на следующий день надо было вставать необычно рано, так как утром судно прибывало в Нью-Йорк. Но его жена пожелала выпить еще одну чашку кофе, а потом ей захотелось сигарету.

— Давай немного посидим, — попросила она. — Может быть случится что-нибудь забавное.

Как и на многих других судах, в последний вечер плавания на «Андреа Дориа» было скучновато. Теперь уже привычные наслаждения роскошью и беззаботное блаженство близились к концу. Еще днем в чемоданы были уложены вечерние костюмы. Настало время возвратиться к действительности: сунуть чаевые официантам, стюардам и барменам, распрощаться и обменяться адресами с новыми, приобретенными во время плавания друзьями, для которых на берегу у вас никогда не найдется свободного времени. В общем, вечер был тихим. В малом салоне «Бельведер» танцевали, но бальный зал первого класса был пуст.

Несколько посетителей сидело в большом баре. Большинство пассажиров рано разошлись по каютам. Однако чета Бойерсов задержалась в салоне, и пока супруга коротала время с последней перед сном сигаретой, нос «Стокгольма» сокрушил их каюту-люкс, расположенную ниже, на палубе фойе. Потом еще было много «забавного».

Пожилой преуспевающий адвокат, председатель правления одного из банков и руководящий политический деятель Бруклина Уолтер Г. Керлин тоже устал, и его тянуло ко сну, но он не поддался уговорам жены и отклонил предложение друзей выпить по чашке кофе. Керлин вместе с женой отправился на покой в свою роскошную каюту-люкс, расположенную на палубе надстройки — одной палубой выше каюты Бойерсов. Пока сам Керлин занялся укладкой оставшихся вещей, а потом ушел почистить зубы в ванную, находившуюся в конце длинного коридора каюты-люкс, его жена, положив поудобнее подушку, устроилась почитать. Толчок от столкновения отбросил Керлина к стене, потом он свалился на пол. Когда ему удалось вернуться в главное отделение своей каюты, жены там не было. Вместе с ней исчезли кровать, тумбочка, исчезла даже лампочка, при свете которой она читала. В стене позади груды обломков он увидел зияющий провал, а дальше… дальше были пустота, туман, море.

Пробоина в борту «Андреа Дориа» протянулась на уровне палубы надстройки от каюты 46, которую занимали Керлины, до каюты 56. В последней Марта Питерсон также читала в кровати, но за несколько минут до одиннадцати она и ее муж заснули. Марта Питерсон занимала вторую от борта кровать, которая была отделена от другой кровати встроенной тумбочкой. Ее муж, Тур Питерсон, человек атлетического телосложения, высокого роста, широкоплечий, с отлично развитой мускулатурой, был хорошо известен в своем кругу как специалист по мозолям и президент Нью-Йоркского института по уходу за ногами. По-видимому, он оказался единственным на борту человеком, который видел нос «Стокгольма» внутри «Андреа Дориа» и остался жив. Питерсон проснулся от ужасного грохота ломающейся стали, затем перед ним возникло видение серо-белой громады носа «Стокгольма», продвигавшегося мимо него. Питерсону показалось, что он летит в космическом пространстве, потом он потерял сознание. Он лежал безучастным к доносившемуся из коридора шуму.