Чтение онлайн

Вспоминать действо на Городище стало неприятно: Млад и без советов ректора чувствовал себя неловко, теперь же и вовсе решил, что участвовал в представлении, что им воспользовались - и им, и Белояром, и остальными волхвами. Все об этом знали, и только он один не понял своей роли, говорил что-то о Правде, думал о совести, а на самом деле должен был догадаться, что ни Правда, ни совесть никому не нужны, это смешно - рассуждать о Правде… Он был смешон. Жалок. Кукла на ниточках, которая посмела ослушаться кукловода…

А с другой стороны, какое он имеет право прикрываться университетом? Это его дело, университет не обязан его защищать. Чтобы быть честным до конца, надо завтра же уйти, отказаться от наставничества и уйти, тогда университет из-за него не пострадает. Мысль эта царапнула его острой болью: он любил Alma mater, любил с тех самых пор, как явился сюда восторженным юнцом, желавшим превзойти все науки. Он любил студентов, их горящие глаза, их задор, их пыл, их отрицание прописных для взрослых истин, их сомнения и бесшабашные пирушки. Уйти, отказаться от своего дома - а этот дом давно стал для Млада своим и означал нечто большее, чем рубленые стены, - уйти навсегда? По крайней мере, это будет честно.

Университет шумел. Перед теремом отделения права стояли студенты, на крыльце кто-то из ребят со старшей ступени говорил речь - до Млада долетали только отдельные слова: «татары», «до поры», «покарать». В окнах естественного отделения горели свечи и мелькали тени: и в учебной комнате, и в трапезной собрались студенты; из окон врачебного терема доносились выкрики спорщиков, перед теремом механиков шла драка - Млад подошел поближе, но увидел, что драка ведется честно, один на один, и арбитров [83] хватит без него. Тише всего было на горном отделении, и свет горел только внизу, в трапезной. Наверное, тишина - самое недоброе предзнаменование в такой час. Млад покачал головой, но заходить не стал: студенты - люди хоть и молодые, но вполне взрослые, разберутся без наставников.

Дома его ждал Пифагорыч - бросил сторожку в такое время!

– Здорово, Мстиславич. Извини, что без приглашения, - старик поднялся Младу навстречу.

На печке парил чугунок с медом, Ширяй сидел склонившись над книгой, а Добробой, как обычно, заправлял застольем.

– Здорово, - Млад стащил с головы треух.
– Сиди, я тоже с вами меду попью.

– Наслышан я о твоих подвигах на Городище. Послушал старика?
– Пифагорыч сел на лавку и подмигнул Младу.

– Считай, что послушал, - вздохнул Млад.

– И как? Татары это или не татары?

– Если бы знал, что это татары, - подписал бы грамоту. Похоже, конечно, было. Но… не уверен я. А теперь - и вовсе не уверен.

– А теперь-то чего?
– поднял голову Ширяй.

Распространяться о разговоре с ректором при ребятах Млад не хотел.

– Да, чудится мне, что все это как нарочно придумано.

– А я что говорил!
– Пифагорыч поднял палец.
– Татарва, конечно, совсем совесть потеряла, гнать их надо из Новгорода. Но и без них врагов хватает. Я так считаю: всех надо разогнать. И жрецов иноземных, и немцев, и литовцев. Да и бояр на место поставить не мешает.

Млад сел за стол, и Добробой тут же поставил перед ним горячую кружку.

– Знаешь, Пифагорыч, говорить, конечно, легко. А у нас, между прочим, пятнадцать ребят из Казани учатся. Их тоже гнать?

– Не, они же наши! Свои, можно сказать, обрусевшие…

– Да какие они обрусевшие!
– вскинул голову Ширяй.
– Если они по-русски говорить могут, это еще не значит ничего! Сначала научатся у нас наукам разным, а потом их против нас же и повернут! Хан Амин-Магомет тоже у нас учился, и что?

– Ты старших не перебивай, - назидательно сказал ему Пифагорыч.
– Распустил тебя Млад Мстиславич! Батька ложкой по лбу не бил за такие дерзости?

– Пусть говорит, - усмехнулся Млад, - это хорошо, когда молодые спорят.

– Спорить - одно, а вести себя со старшими непочтительно - совсем другое. Выслушай сначала, дождись, когда тебя спросят, тогда и говори.

– Да меня никогда не спросят! Кого волнует, что я думаю?

– Потому что ты молокосос еще, - отрезал Пифагорыч и повернулся к Младу.
– Так что с нашими татарчатами-то?

– Спрятали их на всякий случай, в наставничьей слободе переночуют, а завтра видно будет.

Дверь скрипнула, и на пороге показался Миша - притихший, ссутулившийся, с шапкой в руках. Он прикрыл за собой дверь и начал снимать шубу.

– Миша, будешь мед пить?
– тут же спросил Добробой.

Тот пожал плечами.

– Садись, мед горячий!
– Добробой подбежал к двери и подхватил шубу, которая едва не выпала у Миши из рук на пол.
– Садись.

– Ага, - тихо ответил тот и, озираясь, подошел к столу.

– Ну что скуксился?
– подмигнул ему Млад.

– Прости меня, Млад Мстиславич… - Миша опустил голову.

– Да за что ж, позволь узнать?

– Я… я грубил тебе. Я не хотел, честное слово. У меня как-то само собой это все…

– Да брось, у всех так бывает. Садись, погрейся. Ты б на Добробоя посмотрел полгода назад!

– Ага!
– подхватил Добробой, широко улыбаясь.
– Я еще и драться лез. Мне Млад Мстиславич шалаш отстраивал четыре раза - я его по листику расшвыривал. Ширяй - тот помалкивал больше, сбегал потихоньку, два раза в лесу заблудился. А я все крушил, что под руку подворачивалось!

– Вот уж точно, - улыбнулся Млад, - Добробой перед пересотворением был сущим бесом. Так что не переживай, Миша. И не сдерживайся, не надо. Пройдет это, а несколько дней мы потерпим.

– Я поговорить с тобой хочу. Ты не подумай, я не потому, что не верю. Я чтоб разобраться…

– Конечно, - Млад поднялся.
– Сначала погреемся, а потом прогуляться пойдем.

– Ладно, Мстиславич, - Пифагорыч встал следом за ним, - пойду я, не буду мешать. Заглядывай ко мне.

Млад почувствовал неловкость: вроде как неуважительно отнесся к старику. Но Пифагорыч его успокоил и добавил:

– Проводи меня до крыльца.

Они вышли на мороз - у двери Млад накинул полушубок на плечи и теперь переминался с ноги на ногу.

– Что ректор-то тебе сказал, а? Ты пришел - на тебе лица не было.
– Пифагорыч прикрыл дверь.

– Сказал - завтра вече будет. Чтобы я грамоту там подписал и перед людьми повинился.

– Да ты что?
– лицо старика потемнело.
– Это что ж? Волхву указывать, что ему людям говорить?

– Говорят, бояре угрожают, без серебра университет оставить хотят…