Чтение онлайн

Нет, что ни говори, жизнь Спаски в замке была счастливой и интересной. Как-то весной отец принес ей бурого толстолапого зверька. Наверное, Спаска никогда так не радовалась: гладила пушистый мех, почесывала маленькие круглые уши и укачивала зверька, как куклу.

Баба Пава всплеснула руками и принялась ругать отца (она всегда его ругала, как и Милуш).

– Что ты опять выдумал! Заразу в дом к ребенку притащил!

– А что? Хороший зверь – росомаха. Это девочка. Она умрет в лесу без матери, ей нужно молоко. Кстати, кипяченое и разведенное водой.

– Росомахи не живут с людьми! Она дите покусает! Ты видал, как кусается росомаха?

Отец со смехом показал покусанные пальцы.

– Росомаха благоволит колдунам и их не кусает. Все равно ее придется отпустить через год, но она будет приходить. Росомахи не любят людей, но помнят, где их кормили.

Зверушку Спаска назвала Толстолапкой, и та быстро превратилась в Лапку (или Лапушку). И, конечно, хлопот с росомахой было много, но баба Пава, ворча, ухаживала за ней с любовью, да и Спаска не жалела сил на ее «воспитание». Лапка росла нелюдимой, не жаловала гостей (и почему-то особенно невзлюбила Славуша), частенько огрызалась, показывая острые длинные зубы, но ни Спаску, ни бабу Паву ни разу не укусила. И следующей весной, как и говорил отец, ее пришлось отпустить: лесному зверю плохо в четырех стенах, а в шумном дворе замка все пугало росомаху.

Но едва ли не каждый раз, когда Милуш отводил Спаску колдовать на болото, Лапушка оказывалась тут как тут – отец снова оказался прав. Чтобы Спаска не скучала по своей питомице, он принес ей новый подарок – вороненка. И тут уж никто не мог возразить: нет птиц, которых легче приручить и которые столь же умны и забавны. Определить пол птицы никто не сумел, но Спаска решила, что это ворон, и назвала его Вранычем. Отец смеялся и говорил:

– Вот будет весело, когда твой Враныч начнет нести яйца!

И сам упорно именовал птицу Вранишной.

Ворон был на удивление смышленым и, казалось, понимал человеческую речь. Милуш научил его опасаться света солнечных камней и отыскивать в Верхнем мире окна без ночников. Ворона – дневная птица, а появляться в мире духов днем было не принято: колдун чаще натыкался на суетных глупых духов, да и добрые духи не были расположены отдавать свою силу. Но светлыми летними ночами ворона была ничуть не хуже росомахи, нужно было лишь приучить ее не засыпать с закатом солнца.

Слухи слухами, а Милуш в самом деле держал в замке змей, только не опасных кинских, а обычных гадюк. И ничего зловещего в этом не было – змеиный яд помогал лечить колдунов, отравленных желтыми лучами. Змеи жили в теплой каморке покоев Милуша, были сытыми, ленивыми и жирными.

Наверное, каждый колдун умел брать у змеи яд, но Милуш поражал Спаску и отвагой, и умением обращаться с холоднокровными тварями. Гадюку нельзя приручить, как собаку или кошку, она не питает к кормящей руке никакой привязанности, это было хорошо известно всем, – Милуш же брал их в руки без страха, но Спаска видела, насколько правильно и осторожно он это делает. Да и сам Чернокнижник пояснял, как нужно действовать, чтобы не раздражить змею. И все равно под рукой он держал «змеиный камень», помогавший от яда, и говорил, что бывал ужален не раз.

Спаска могла бы провести в каморке со змеями несколько дней подряд, и ей бы не стало скучно. Странное совершенство виделось ей в змеиных телах, поразительная гармония, которая не должна была бы существовать, но почему-то существовала. Она легко взяла змею в руки, после того как та отдала яд на лекарство (потому что сила следующего укуса после этого становилась в несколько раз меньше – так объяснил Милуш). Гадюка была теплой, потому что грелась в корзинке возле печки, сухой и не столько шершавой, сколько чуть шероховатой, как хорошая замша. Ощущать в руках упругость змеиного тела показалось Спаске еще более волнующим и загадочным, чем просто смотреть на змею со стороны.

Однако никому не приходило в голову использовать змей как проводников в мир духов, вместо ворон или росомах.

Отец видел границу миров, но, в отличие от Спаски, не мог выходить в межмирье. Милуш не принимал всерьез его планов и расчетов, называл их прожектами и сказками, но отец не слушал: он составлял свою энергетическую модель мира. Он имел подробнейшую карту толщины границы миров, но без Спаски не смог бы составить карту энергетических потоков: он думал о том, что есть способ поставить заслон на пути «реки любви», уносящей силу в Верхний мир.

– Выморочные земли – зона очень тонкой границы миров, – объяснял отец, – недаром колдуны когда-то выбрали это место для строительства Цитадели. В Хстове граница миров – жесткий нарост, мозоль, через нее очень трудно пройти. Почему Храм поставили именно там? И почему в Верхнем мире там стояла столица мрачунов – Храст?

Если бы отец не спрашивал, Спаска бы никогда не задумалась об ответе, который для нее был чрезвычайно прост: и Храм, и мрачуны Верхнего мира отдают силу, а не получают. Как вода льется сверху вниз, так скользит и энергия в межмирье. В нем нет расстояний, оно не имеет протяженности, оно везде и нигде. Выслушав ответ, отец заставил Славуша заниматься со Спаской геометрией, но эта наука давалась ей с трудом.

Кроме отца, никто не верил в появление Вечного Бродяги. И хотя колдуны праздновали день его появления на свет, это был лишь повод для праздника, не более. Впрочем, и отец, не сомневаясь в том, что Вечный Бродяга появится и прорвет границу миров, никогда на это не рассчитывал. И говорил, что надеяться – это одно, а уповать – совсем другое. Но Спаска видела: наступивший четыреста двадцать седьмой год для отца особенный. Он ждал.

В конце февраля отец вернулся в замок на коне. Спаска в это время смотрела, как Славуш совершенствуется в мастерстве стрельбы из лука; они стояли между надвратных башенок замка, на стене. Уроки Славушу давал Бойко Бурый Грач – лучший стрелок в замке, и соревновались они не в меткости: нужно было не просто попасть в моченое яблоко, а оставить его целым – только проткнуть стрелой, а не разнести на кусочки. Спаска держала яблоки двумя пальцами, и весь ее плащ, лицо и волосы были забрызганы ошметками яблок, пахших брагой и затхлью. Бойко аккуратно нанизывал яблоки на выпущенные стрелы, у Славуша это получалось хуже: либо стрела не долетала до Спаски, либо со свистом пронзала яблоко, разбрызгивая его по сторонам, и, звякнув о стену башенки, падала на каменный пол. Спаска, утирая лицо, отпрыгивала в сторону и хохотала, Бойко смеялся и хлопал Славуша по плечу, а тот приговаривал:

– Ничего. Сейчас получится. Вот увидите, сейчас все будет точно!

Всадника на гати первым увидел Бойко.

– Ты гляди ж, гляди ж, что делается! Ведь убьется сейчас! Да кто ж так по бревнам скачет!

Спаска приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть за стену: скакать по гати мог только отец, других сумасшедших в окрестностях замка она не знала.

– Ворота открывайте! Мост опускайте! Ловите коня! – заорал Славуш привратникам и сам кинулся по лестнице вниз.

– Сворачивай! С гати сворачивай! – кричал отцу Бойко. – В мох падай! На мостовой разобьешься!

Заскрипел ворот, опускавший мост через ров, стукнул засов на воротах. Конь летел вперед по скользким бревнам, выбивая из них гнилые щепки. Отец потянул правый повод, но конь не свернул, лишь выгнул шею в сторону. Он был так близко, что Спаска видела и пену на удилах, и мечущиеся, налитые кровью глаза лошади. В двух локтях от моста отец дернул поводья к себе изо всех сил, конь взвился на дыбы, поскользнулся – отец съехал назад, упал на бревна, но тут же откатился в сторону, и вовремя: конь не удержал равновесия и грянулся на бок.