Чтение онлайн

– Красен, например… Я видел его недавно, он возвращался к порталу из ресторации. И был настроен весьма романтически.

Бесполезно. О чем-то говорить с Вотаном бесполезно… Каждый его ответ выставлял Инду дураком. Или так только казалось? Инда снова подумал о том, что боится мозговеда. И подозревает. В чем? В чем можно подозревать доктора нейрофизиологии, члена центумвирата? Это мальчишке Сребряну позволено стать перебежчиком от избытка возвышенных чувств. Это сентиментальный Красен льет слезы над муками Исподнего мира. Вотан не страдает ни избытком романтики, ни чрезмерной чувствительностью. Он для этого слишком умен. И его привязанность к Сребряну – фикция, фальшивка, в этом Инда мог поклясться. Он знает то, в чем Инда чует опасность.

По дороге к дому он пожалел о том, что, стоя на вышке новой метеостанции, не прислушался как следует к голосу Внерубежья… Не отдался восторгу перед разъяренным зверем, не позволил подчинить себя его воле. Может быть, тогда ему бы открылись интересы Внерубежья?

Инда уже хотел повернуть назад в Тайничную башню, догнать отправленный вездеход с наблюдателями или добраться до метеостанции – попытаться еще раз… услышать Внерубежье. Но оставил эту попытку. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять желания Внерубежья: оно жаждет сломать свод, но противится прорыву границы миров. Вот в чем его интерес: обрушить свод до того, как Йока Йелен наберется достаточно силы и умения – чтобы уничтожить весь Обитаемый мир разом. Верней, оба мира…

После этой мысли снова захотелось догнать вездеход с наблюдателями, но Инда решил, что пока ему хватит докладов по телеграфу. И… сделанный вывод логически никак не был связан с Вотаном. Но Инда старался меньше опираться на логику там, где для нее нет пищи – фактов.

– Вот, читайте! – Града Горен сунул газету, привезенную Йерой, Изветену в лицо. – Все пророчества моего отца сбываются! Все! Не вы ли смеялись: Лудона вспять не потечет! Так вот, она потекла вспять!

Изветен не оскорбился столь грубому жесту Грады, пробежал глазами газетную статью с фотографией наводнения в Брезене и пожал плечами.

– Града, пророчества твоего отца – это не плод экстатических практик, не волшебство и не посланные Внерубежьем откровения. По-моему, после расшифровки его дневников это настолько очевидно, что нет смысла что-то всерьез обсуждать. Информацию о сжатии свода он получил в Ковчене, и, уверяю тебя, просчет твоего будущего чудотворы не финансировали. Предсказание твоей смерти – не более чем образное предупреждение о падении свода. Не более, Горен!

– А девушка? Девушка, по воле которой упадет свод? Об этом он тоже узнал в Ковчене?

– Мало ли что твой отец написал в дневнике. Там нет ни единого слова про Ковчен. Может быть, информация о девушке тоже какое-то иносказание, которого не успел понять Пущен.

Йера не вмешивался в их перепалку. Но девушку, похожую на сказочника (бога Исподнего мира!), нарисовал Горен-младший, а не его отец.

– Пущен хотел знать, что я увидел в комнате отца в тот день! А вы все боитесь попробовать снова!

– Конечно боюсь, – согласился магнетизер и повернулся к Йере. – Между прочим, отец подкинул мне несколько идей, как заставить Граду вспомнить прочитанные записи в дневнике. Это грубые и опасные методы, совершенно ненаучные, и я не хочу ими пользоваться. Три из них вообще основаны на применении ядов, в малых дозах вызывающих изменение сознания.

– Помните, Изветен? – перебил его Града. – Напиток храбрости!

– Да. В Исподнем мире этот напиток используется в разных целях в зависимости от доз. И для потери памяти, и как сыворотка правды, и как стимулятор. Очень интересный состав…

Йера кашлянул:

– Он вам известен не из Энциклопедии Исподнего мира?

Изветен вздохнул и улыбнулся:

– Судья, теперь я вполне вам доверяю. Но давайте оставим Энциклопедию Исподнего мира… Так вот, основа напитка храбрости – скополамин, но туда входит и стрихнин, и опий, и алкоголь. Оказывается, мой отец знает множество подобных рецептов, их применяли в незапамятные времена, чуть ли не тысячу лет назад. И Горен очень хочет испытать их действие на себе.

– Вы… хотите, чтобы я его остановил или дал вам добро на проведение этих опытов?

– Нет же, я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то снял с меня ответственность, – ответил магнетизер. – Я… просто заранее оправдываюсь перед вами. Считайте, ставлю вас в известность, какой ценой Града готов узнать истину.

Спаска с галереи видела, как в замок входила сотня стрелков армии Государя: в полевых серых плащах, стеганках под кожаными бронями, блестящих начищенных сапогах, звонко стуча подковками по брусчатке двора. Почему Волче не согласился перейти в армию Государя? Он тоже мог бы оказаться сейчас в замке… Увидеться с ним в последний раз, попрощаться… Она решила свою судьбу, ей хватило времени все обдумать. Вот только надо было объяснить все Волче, чтобы он понял ее и простил, но доверить такое объяснение бумаге Спаска не смогла – слишком сухими получались слова, а ей хотелось, чтобы Волче понял, что она все равно будет любить его всю жизнь, хоть и посвятит себя другому мужчине.

Милуш выстроил для армейцев два дощатых барака у западной стены, и вечером перед ними загорелись костры полевых кухонь – теперь во дворе горело много костров, в замке было тесно, а обозы с людьми Выморочных земель все шли и шли. Милуш говорил, что здесь собралось уже не меньше пяти тысяч человек, считая женщин и детей. Из них не больше восьмисот – взрослые мужчины, способные встать на стены и оборонять замок, так что помощь Государя была существенной: не семейства со всем домашним скарбом, а обученные, хорошо вооруженные воины, каждый из которых не уступал лучникам Милуша, прибыли в замок.

Спаска теперь часто стояла на галерее, глядя во двор, – так много людей она видела только в Хстове, и то редко. Встретилась она и с сестрой Верушкой. Ей почему-то казалось, что сестра должна не любить ее, винить в смерти мамы и завидовать, ведь Спаска в самом деле жила в замке как царевна. Да и в детстве Верушка всегда ее дразнила. Но все вышло иначе: сначала сестра долго не осмеливалась приблизиться к Спаске, с благоговением рассматривая ее платье и подвески на груди, а потом, когда сама Спаска решилась ее обнять, та искренне разрыдалась от радости. И восхищалась тем, какая Спаска красавица. На лице сестры оспа оставила отвратительные рытвины, – наверное, поэтому она до сих пор не вышла замуж, хотя ей уже исполнилось пятнадцать.

Милуш позволил Верушке жить в комнате Спаски, счел, что так будет еще безопасней. Кровать отца теперь занимала баба Пава – ей пришлось потесниться и освободить свою маленькую комнатку для целого семейства из деревни, – и сестра собиралась спать на сундуке. Но Спаска посчитала, что это нехорошо, а ее кровать достаточно широка для двоих. Баба Пава сначала возмущалась – как же так, в белую постель царевны уложить какую-то болотную девку! – но Спаска возмутилась не меньше, заявив, что у нее дома все дети спали вместе, на одном топчане. Бабе Паве пришлось смириться, она искупала Верушку и потребовала от Милуша хорошего женского белья – Спаскины рубашки были Верушке узки и коротковаты, сестра была похожей на мать: рослой, широкой в кости, с красивой высокой грудью.