Чтение онлайн

– Ты умрешь и со мной, - честно ответила девушка-джинн. – Тот художник, у которого я служила до тебя, прожил семьдесят девять лет.

– Это много! Я столько не проживу!

– Это мало, Хома! Очень мало! Я так плакала, так плакала… Я была рядом с ним почти до последнего дня. «Живописец-гусляр». Он любил, когда я его так называла, - вспомнила Халимар.

– Я не хотел бы, чтобы ты меня видела дряхлым и старым, - печально сказал Хома.

– Ты желаешь умереть молодым? – воскликнула Халимар.

– Нет, я хочу, чтобы ты улетела в свою страну раньше.

– Конечно, Хома! Конечно! А я о чем тебе твержу! Быстро загадывай свои желания, отпускай меня домой! Я должна тебя срочно сделать счастливым. А ты маешься, не можешь понять, что тебе нужно. Во сне видишь какие-то свои картины, а рисовать не умеешь. Соглашайся, Хома! Ты же мечтаешь об этом, я знаю. Скажи только слово!

– Я хочу… - сказал Хома и замолчал.

– Хома, - улыбнулась Халимар.
– Я слышу все, о чем ты думаешь. Но исполню только то желание, которое ты произнесешь вслух.

– Уболтала. Я хочу стать художником.

– Вот! Наконец-то! Слушаю и повинуюсь, господин мой, повелитель мой, хозяин мой! Ты станешь художником. Ты будешь моим самым любимым художником. Бери карандаш!

Хома нерешительно взял карандаш.

– Рисуй! – скомандовала Халимар.

– Что рисовать? – спросил Хома.

– Что хочешь, - подсказала Халимар.

– Тебя хочу, - честно признался Хома.

– Значит, меня и рисуй!

Хома что-то там стал изображать на листе.

– Не получается!

– Конечно! А ты думал, как только ты скажешь, что хочешь стать художником, так сразу им и станешь?

– А как еще? Ты же сама говорила, что можешь это сделать.

– Но рисовать тебе придется самому. Я буду твоей учительницей. И музой. Учительницей и музой одновременно. Поэтому снимаю с тебя два желания. Это справедливо.

– Справедливо. Значит, учи, учительница! Музи, муза!

– Не иронизируй! И не коверкай великий и могучий! Для начала, пока ты еще не стал настоящим художником, возьми пару уроков у того, кто им уже стал.

– У тебя?

– Спасибо! Нет. Например, у Михайловича.

– А Михайлович-то тут при чем? – выпятил глаза Хома. – Он разве художник?

– Хома, ты имеешь в виду своего шефа? Ты думаешь, он единственный Михайлович в целом мире?

– Нет, не думаю. Не знаю, ляпнул, не подумав, - оправдывался Хома.

– А ты не ляпай, а думай, - подсказала Халимар. Михайлович – это художник, у которого я до тебя служила. Я удивляюсь, как его старый комод из Москвы в Одессу попал!

– Да, твоя бутылочка была в комоде! Я помню. Значит, этот комод принадлежал художнику?

– Я помню эту рухлядь юным комодиком. Сейчас на него без слез не взглянешь, его давно пора выбросить.

– Как? Это же память о твоем знакомом, друге, можно сказать! Комод еще хранит тепло его пальцев!

– Ты – не художник. Ты – поэт. «Хранит тепло его пальцев». Мне странно видеть, когда люди хранят какие-то материальные предметы, будто бы напоминающие им о ком-то. Все это ерунда! Воспоминания живут в душе, им не нужно какое-то материальное подтверждение. Если я улечу, не оставив тебе никакой своей вещи (а я так и сделаю), ты забудешь меня?

– Нет. Останется эта комната, в которой мы живем, этот диван, на котором мы сейчас сидим…

– Эта чашка, из которой я пью кофе. Чашка разобьется, диван хозяйка выбросит на мусорку (где ему и место), комод съедят жуки-короеды. В конце концов, ты поменяешь квартиру. И что тогда? Ты меня забудешь?

– Останутся мои руки, которые тебя обнимали, мои губы, которые тебя целовали.

– Ты попадаешь, скажем, в неприятную ситуацию. Предположим, в очень неприятную ситуацию. Пожар! Ты обгорел, тебя спасли, но руки и губы обожжены.

– Халимар! Ты такие страхи рассказываешь! – ужаснулся Хома.

– Это я для наглядности, чтобы до тебя дошло. Так вот. Сгорели губы, отрезали руки. Ты забудешь меня?

– После этого точно никогда не забуду! Я буду вспоминать тебя, как автора ужастика «Сгорели губы, отрезали руки».

– Теперь ты понял, что память не нуждается в материальных доказательствах?

– Я буду помнить тебя, Халимар. Даже если я останусь без рук, которые тебя обнимали. Я буду помнить твою улыбку, твой голос, твой смех, твой запах.

– А, это я просто духи себе купила, - призналась Халимар.

– Почему ты все упрощаешь? – спросил Хома. – Я же имел в виду твой запах, а не твоих духов.

– А почему ты все усложняешь? И запах улетучится. Ты разве забудешь меня?

– Но что-то же должно остаться? – настаивал Хома.

– Вот это «что-то» и есть твоя память обо мне. Понял?

– Когда моя бессмертная душа к твоей душе внезапно прикоснется, я вспомню, как была ты хороша, и страсть земная вновь во мне проснется!

– Хома, вот сейчас, когда ты так настроен вдохновенно, приступай к работе.

Хома взял карандаш. Он усадил Халимар «в позу» на диване, а сам стал рисовать. Время от времени он отрывал взгляд от работы, чтобы взглянуть на оригинал. Прошло много времени, прежде чем Хома позволил Халимар оценить его творчество.

На листе была кошка. Конечно, это была уже не та кошка, что сидела в обнимку с котом на крыше. Это была бегущая кошка.