Чтение онлайн

После того как я с ходу перевёл этот текст, то наша учительница заморгала крашеными ресницами, схватилась за голову и стала говорить по-немецки «фурхбар», то есть «ужасно».

Оказывается, что я употребил слово, которое было в Германии, употреблялось в нашем обиходе, но это слово означало не «рвота», а «блевота».

Учительница отказалась мне переводить сказанное слово, но я пошёл в фундаментальную библиотеку на Пироговской набережной и в огромном словаре нашёл сказанное мною слово. Оказывается, что рвота – это «эрбрехен» (кстати, на идиш звучит так же), а «котцен», которое я употребил, означает «блевота». Я представляю себе, как выглядел бы медицинский текст: «у больного была блевота».

В Германии я пробыл после войны до июля 1947 года, после чего уехал поступать в Военно-Медицинскую Академию.

Как я решил поступать в Военно-Медицинскую Академию?
– Случайно!

Я хотел поступить в Артиллерийскую академию и даже написал туда, но мне тогда ответили, что в академию принимают с должности не меньше должности командира батареи или роты. А я был взводный, младший лейтенант.

В то же время наш фельдшер, старший лейтенант Корейко, готовился к поступлению в Медицинскую Академию, куда принимали с любой должности. На курсах по подготовке в Академию при доме офицеров преподавал математику майор Кваша (еврей, конечно), так он меня уговорил поступать в Медицинскую Академию. Кваша говорил: «Хотя бы шесть лет поживешь в Ленинграде». Ну, я и подал документы в медицинскую академию вместе с фельдшером, который, кстати, туда не поступил, поскольку получил двойку на сочинении. Всего нас из Германии поехало поступать 23 человека, а поступили 3. Конкурс был тогда 10 человек на место.

Но я, заканчивая воспоминания о жизни в Германии, хочу вернуться в город Ратенов, расположенный в 80 км западнее Берлина.

Первый год у нас в части (в бригаде) было много венерических болезней. Из 120 офицеров, кажется только 5 не болели триппером[18]. Я, конечно же, в числе этих пяти. Я избегал случайных связей, хотя некоторый риск подцепить заразу всё же был.

В то время триппер лечили прямо в санчасти: кололи в ягодицу скипидар, отчего боль была ужасная и температура поднималась до 42 градусов. Вот эта температура и убивала гонококки. Несколько дней больной проводил в санчасти, а потом ещё две недели хромал. Болели, по-моему, только офицеры, больных солдат я не помню, наверное, потому, что они в увольнение не ходили. Хотя однажды меня послали отвезти в госпиталь солдата больного сифилисом. Солдат был не моего взвода, но почему-то послали меня, хотя я ещё и не думал о медицинской карьере. Такой вот первый медицинский случай.

Госпиталь для сифилитиков был от нас далеко, то есть он был восточнее Берлина, а мы жили западнее. И ехать надо было через Берлин, что было порою сложно, так как надо было пересечь американскую зону оккупации Берлина. В Германии была густая сеть железных дорог, мы ехали поездом, но надо было сделать несколько пересадок. Помню, что от Берлина из Советской зоны мы ехали до Бранденбурга, а потом пересели, но точно не помню куда именно. А солдат этот от меня всё время убегал.

Беглеца своего я разыскивал и к ночи мы, так и не доехав до цели, остались ночевать в городе Каршхайм, в гостинице. Солдат опять от меня убежал, а когда и пришёл утром, то стал и хвалиться, что ещё одну немку заразил. Тогда я взял пистолет в руку и повёл солдата на железнодорожную станцию. Поезда там не было, а стоял паровоз. Я с пистолетом в руке говорю машинисту: «Нах Берлин». Машинист довёз нас до Берлина, и я решил тогда не искать этот госпиталь, а вернуться в свою часть.

Когда мы искали поезд, то нас остановил патруль и сказал, что через Берлин ехать нельзя, так как есть случаи, что американцы задерживают наших. И мы опять целый день делали пересадки (через каждые 2-3 часа), но к вечеру я сдал солдата на гауптвахту. Про этот госпиталь для сифилитиков рассказывали, что там из больных формировали роты и батальоны и они занимались строевой подготовкой, причём все – и солдаты, и офицеры были сифилитиками. И когда их выстраивают, то выходит к ним командир и даётся команда: «Смирно! Оберсифилитик идёт!» Вот такую байку мне рассказывали.

С сифилисом у нас в части тоже была история. К нам прибыл младший лейтенант, который только кончил училище после войны. Дело было осенью 1945 года, когда ещё не убыли те русские, которых немцы угнали из Союза, причем женщины среди них бывали очень распущенные. Наши офицеры устраивали с ними попойки, но я, правда, ни разу не был в этой компании. Один раз они пришли на танцы, но я от них держался подальше.

Так вот, этот младший лейтенант был как девочка: стыдливый, скромный и стеснительный. Он говорил, что никогда ещё не был в близости с женщиной. Наши офицеры затащили его в эту компанию и напоили, а девки стали его соблазнять, и когда он опьянел, положили его на одну б… . И он заразился сифилисом. Когда же он об этом узнал, то куда-то исчез. Дома оставил записку: «Ищите мой труп в мутных водах Шпрее» (река в Берлине). Но через 3 дня он явился, и его отправили лечиться в госпиталь.

Был у меня помкомвзвода старшина Вахрушев. Кстати, фото его и всего нашего взвода у меня сохранилось. Это тот самый, который в Берлине занимался, как теперь говорят, сексом, выбирая позы по фотографиям. Он сошёлся с немкой, молодой девушкой, которая жила с родителями недалеко от нашей части. Поскольку Вахрушев не был офицером, то он жил в казарме. Увольнений для солдат и сержантов тогда ещё не было, но немка жила рядом. Вахрушев обещал на ней жениться, но как только съездит в отпуск. То есть он должен был демобилизоваться, но ей сказал, что вернётся после отпуска. Он уехал и, конечно же, не вернулся. Немка родила, и я её часто видел с коляской, но делал вид, что не замечаю. Ну что я мог ей сказать?

В Ратенове я пробыл до июля 1947 года. Как в любой жизни тогда происходили события, которые теперь кажутся странными.

Например, к нам приезжал всесильный генерал-полковник Абакумов, который был тогда министром КГБ. Абакумов был кандидат в депутаты Верховного Совета от группы войск в Германии.

В назначенное время мы должны были всех собрать в клубе. Я тогда был дежурный по части и ходил с пистолетом. Абакумов въехал на большом лимузине, остановился у штаба и пошёл в штаб. За ним ехал бронетранспортёр с крупнокалиберным пулемётом и группой автоматчиков. Бронетранспортер развернулся и направил свой пулемёт на штаб, куда пошёл генерал. Потом генерал пошёл в клуб. Бронетранспортёр развернулся и направил пулемёт на клуб. Наш особист встал за сценой и расстегнул кобуру пистолета, а меня он поставил с другой стороны сцены, тоже с пистолетом. Охраняли драгоценную жизнь палача, которого через несколько лет они сами и расстреляют, как расстреливали предыдущих палачей: Ягоду, Ежова, а потом и самого Берию.

Из других впечатлений помню, как всех возмущало поведение командира дивизии полковника Зернова, который любил устраивать парады перед своим домом, после обильного обеда и возлияний.

Примерно, раз в месяц всю дивизию, несколько тысяч человек, поднимали рано утром и мы готовились к параду: чистили обувь, пришивали чистые подворотнички, начищали автоматы. По-моему у офицеров ещё были шашки и шпоры, хотя лошадей уже не было.

После многочасовых приготовлений нас вели колоннами в центр города Ратенов. Там мы часами стояли на исходных позициях и ждали, когда полковник и его гости дойдут до кондиции. Потом мы с оркестром маршировали мимо балкона, на котором стоял командир и его гости с раскрасневшимися от водки рожами. Мы все были в белых перчатках! Возмущались, но молчали.

Приезжал к нам маршал артиллерии Яковлев, так его тоже встречали с большой «помпой». По дороге, ведущей в наш город, километр - два выстроили с обеих сторон дороги цепочки солдат в белых перчатках. Иначе, как подхалимажем, это не назовешь. А то, что командир дивизии устраивал парады под своим балконом? Самодурство и демонстрация своей вседозволенности. Это же наши советские офицеры, которые некогда жили в бедности и вдруг такие возможности! Из грязи - в князи!

Борис Звягин

Была в Германии со мной ещё история. Это было, наверное, в 1946 или в начале 1947 года. Я был командиром огневого взвода в 11-ой артиллерийской бригаде ТГАБР (у нас говорили «тыгырбыгр» - тяжело гаубичная артиллерийская бригада). Находился я в парке, около пушек, которые мои солдаты всё время чистили.

Вдруг прибежал посыльный из штаба и говорит, что меня вызывает командир дивизиона. Это было событие. Он майор, я младший лейтенант, хотя и с двумя орденами Красной Звезды. Иду в штаб, почистил сапоги, заправил получше гимнастерку, вхожу в кабинет и докладываю по всей форме: «Товарищ майор, младший лейтенант Осиновский по вашему приказанию прибыл».