Чтение онлайн

В Минске у нас были родственники: двоюродный брат Инны Лёня Примаков, у него была двухкомнатная квартира, русская жена и двое детей. Две недели мы жили у них. А потом я получил назначение в Гродно – старшим врачом зенитного полка.

И в Белоруссии после этого мы прожили до октября 1994 года, то есть до того самого момента, когда самолет израильской авиакомпании ЭльАль, оторвавшись от взлетно-посадочной полосы Минского аэропорта, взял курс на Тель-Авив.

Значение хорошего почерка

Отдельного рассказа заслуживает история о том, как Саша Диденко оказался на хлебной подполковничьей должности, в отделе кадров военного округа, в большом городе Минске.

Я знаю несколько случаев, когда хороший красивый почерк помогал его обладателю хорошо устроиться на службе.

Помню, что у нас в Хатанге был майор, начальник штаба, который благодаря своему почерку сделал служебную карьеру. Вначале обладатель красивого почерка будучи солдатом попал писарем в Генеральный штаб, ведь компьютеров ещё не было. Затем, будучи допущенным ко всякого рода служебным бумагам, он так сумел устроить свои дела, что оформил документы о заочном окончании военного училища, после чего ему присвоили звание лейтенанта. Там же, в генеральном штабе, его перевели на офицерскую должность, тоже связанную с необходимостью иметь красивый почерк. Так он спокойно двигался по служебной лестнице и дослужился до майора, но вследствие постоянных пьянок из теплого места его отправили служить на крайний север, где мы с ним, в результате, и познакомились.

Так вот мой однокурсник Саша Диденко, когда прибыл после академии на службу в Белоруссию, попал к кадровику, который в отделе кадров медицинского отдела начал работать сразу после войны, но не имел врачебного образования. Зато этот кадровик имел хороший почерки, и, кроме того, носил украинскую фамилию Пересада. Поэтому он хотел передать эту должность врачу тоже украинской национальности, и тоже обладающему хорошим почерком.

Кадровик Пересада предложил Саше Диденко сделку: Он пока пошлёт Диденко в часть врачом, а сам будет поступать в Медицинскую академию. Поступив в Академию, он Сашу поставит на своё место, а через 6 лет, после того как он окончит академию, Саша его назначит снова на это место, а сам себя назначит на полковничью должность преподавателя военной кафедры института усовершенствования врачей. Вот так всё в точности и произошло.

В 1957 году, когда меня перевели в Белоруссию, Саша еще служил отделе кадров округа, но хороший почерк и него был всю жизнь.

В Гродно

Приехали мы в Гродно в феврале 1958 года, что нас поразило – в городе шёл дождь. Дождь в феврале, даже для меня, побывавшего и в Польше, и в Германии, был необычен. Вот что значит Прибалтика: от Гродно до Литвы всего тридцать километров.

Зенитная дивизия, в которой мне предстояло служить, находилась за городом, но туда ходил автобус №6. Правда, свободных квартир для офицеров в части не было. И мы сняли комнату в домике у поляков, конечно же, безо всяких удобств. Воду надо было носить из колодца на улице, который находился на расстоянии одного квартала от дома, туалет располагался во дворе, отопление в доме было печное, мебели не было никакой.

Старшина из нашего полка откуда-то привёз старый матрац, поставили его на деревянные чурки.

Так мы жили первое время на новом месте службы и даже сумели в этих условиях зачать дочку. Я даже, помню когда это произошло. По прибытию в Гродно я сразу уехал с полком в зимние лагеря, а Инна осталась с Аликом одна. Но восьмого марта меня отпустили домой на пару дней, а в декабре 1958 года родилась Леночка. Мы посчитали – все точно, так наша жизнь в Белоруссии началась с увеличения нашей семьи.

Я служил в зенитной дивизии старшим врачом полка. Через год мы получили комнату в военном городке на окраине Гродно, городок назывался Фолюш. Квартира была коммунальная и у нас были соседи – семья капитана Зарубина, командира батареи. Вначале у нас отношения с соседями были хорошими, хотя мы вчетвером с грудным ребенком жили в одной комнате, но, как только я получил звание майора, отношения с соседями стали натянутыми, поскольку Зарубин остался капитаном.

Потом наш полк сделали ракетно-зенитным и всех евреев, которых в полку было четыре или пять, перевели в другой полк. Ведь евреям не могли доверить очень секретные ракеты!

Помню, что один лейтенант-еврей, только два месяца назад закончивший зенитно-артиллерийское училище, ходил к генералу и доказывал, что он изучал эти ракеты, умеет с ними работать и имеет соответствующий допуск. Генерал, начальник политотдела, убеждал его, что все это недоразумение и лейтенанта оставят в полку. Но его не взяли, помешал «пятый пункт».

Но меня это устраивало, так как я оставался в Гродно, а бывший мой полк перевели в Барановичи, что было намного хуже. Кроме того в Барановичах не было госпиталя, который находился в Гродно и куда я потом перебрался.

Секретный полк

С этим ракетным полком у меня связан интересный эпизод.

Полк, в котором я служил после перевода из ракетного полка, выехал на полигон, на котором летом нашей дивизией в течение двух месяцев проводилась боевая подготовка. На полигон выехал также и лазарет, где Инна работала зубным врачом. Но в лазарете не взяли зубоврачебное кресло, поэтому начальник медицинской службы дивизии приказал мне поехать в Барановичи и взять в ракетном полку зубоврачебное кресло для наших стоматологов.

Я поехал в Барановичи, чтобы найти этот секретный полк, который был раньше местом и моей службы. Мне в дивизии сказали, что место расположения ракетного полка засекречено, но находится он в районе мясокомбината.

Вот я еду на санитарной машине по дороге без асфальта и даже без малейшего намека на булыжной покрытие – одна сплошная трава и пыль. По этой дороге бегут два мальчика, у которых я, остановившись, спрашиваю: «Где находится артиллерийская часть?». А они мне: «Ракетчики что ли?». Так я нашёл секретный полк.

В месте расположения ракетного полка по обе стороны улицы стояли высокие бетонные заборы: за одним находились ракеты, за другим – хозяйственные службы. Я вошёл на территорию полка, в котором служил всего три месяца назад, солдат отдал мне честь, поскольку они меня ещё помнили. Рядом с калиткой находилась санчасть, куда мне и надо попасть. Старший врач полка, с которым мы поменялись должностями, капитан Жуков, был моим однокурсником по академии. Он любил выпить, поэтому тут же достал бутылку[36].

И вот мы с ним сидим, выпиваем, вспоминаем нашу академию. Вдруг заходит майор, офицер по мобилизационной работе[37] и, увидев нас, принимается кричать на Жукова: «Почему у вас посторонние?».

А тот, заикаясь (он вообще заикался, а тут мы еще выпили, что способствовало усилению заикания), ему отвечает:

– Какой он посторонний? Ты же его знаешь.

– Но у него нет допуска в наш полк. Пусть уйдёт!

Тогда Жуков, заикаясь, выказал майору свое самое сокровенное желание: