Чтение онлайн

Наступили сумерки, и я, надев свою потрепанную шубенку, которая мне служила, когда я был в ссылке в Селенгинске, стал пробираться медленными старческими шагами к калитке. Поставив воротник и согнувшись по-стариковски, я вышел на улицу и сейчас же повернул налево – шпион сидел на скамье справа от калитки. Момент был решающий. Остановит ли меня шпион? Спросит ли, кто я? Нет, не остановил. И я двигался дальше. Хотелось побежать, скорее добраться до угла, повернуть направо. Там, я знал, ждет меня извозчик. Но малейшее быстрое движение выдало бы меня. И я напряг всю свою силу воли и продолжал двигаться мелкими семенящими шагами, как двигаются очень старые, дряхлые люди. До угла надо было сделать шагов двести, и мне казалось, что я никогда до него не доберусь. Сердце сильно билось, хотелось оглянуться, чтобы посмотреть, что делают шпионы. Но это могло меня погубить. Наконец, я добрался до угла, повернул. Приятель моих дочерей Володя Рункевич меня ждал на извозчике. Я сел и поехал к своим друзьям Горенштейнам, жившим в Глазковском предместье, вблизи вокзала. Там я прежде всего сбрил бороду и усы, чтобы изменить свой внешний вид, а вскоре туда прибыл Морозов с небольшим чемоданчиком самых необходимых вещей. Он в тот же вечер усадил меня в поезд, который увез меня в Маньчжурию.

При таких обстоятельствах я, спасая свою жизнь, покинул Иркутск. Я не чувствовал тогда, что расстаюсь со своей семьей на несколько лет и что я покидаю Россию на десятки лет, если не навсегда.

Так военная диктатура стала показывать свое настоящее страшное лицо с первых же дней своего господства в Сибири. Люди, подготовлявшие государственный переворот в Омске с целью установления этой диктатуры, оправдывали ее необходимость следующими доводами. Директория, дескать, находится под сильным давлением партии социалистов-революционеров – власть поэтому носит узкопартийный характер, а это неизбежно отзовется гибельно на ходе столь успешно начатой борьбы с советской властью.

Далее они доказывали, что только твердая единоличная власть в состоянии организовать армию для победы и, наконец, они утверждали, что только беспартийная «патриотическая» власть будет в силах установить нормальную жизнь на всей территории, освобожденной от большевистской власти.

Однако в действительности ни одна из указанных целей не была достигнута, но последствия диктаторского режима адмирала Колчака оказались поистине катастрофическими.

Если адмирал Колчак после расправы с социалистами-революционерами был избавлен от влияния партии, то самые горячие почитатели его признают, что он оказался в плену у кучки авантюристов и интриганов, облепивших его. Создать мощную армию ему также не удалось. Напротив, омский государственный переворот нанес непоправимый удар боеспособности сибирской армии, так как чехи тотчас же после этого переворота стали покидать фронт, а сибирские войска, предоставленные себе самим, оказались не в силах выдержать все усиливавшийся натиск Красной армии и стали терпеть поражение за поражением, и в конце 1919 года, то есть через год после прихода Колчака к власти, мы видим трагическую гибель всего антибольшевистского движения в Сибири. В начале января 1920 года адмирал Колчак недалеко от Иркутска, в Нижне-Удинске, отрекается от своей диктаторской власти в пользу атамана Семенова, а 7 февраля он и его первый министр Пепеляев, попав в руки большевиков, расстреливаются ими.

Наконец, правительство Колчака не только ничего не успело сделать для удовлетворения самых насущных нужд сибирского населения, но внутренняя его политика подвергается самой беспощадной критике как со стороны министров, вошедших в состав этого правительства, так и чешского командования, особенно болезненно пережившего гибель того дела, ради торжества которого они принесли столько тяжелых жертв.

Мне пришлось ознакомиться с целым рядом официальных документов, дающих оценку тому, что собою представлял режим, созданный в Сибири в период колчаковской диктатуры, и мне хочется здесь процитировать три из них, чтобы простые смертные составили себе ясное представление о том, почему антибольшевистское движение, начавшееся в Сибири в 1918 году столь победоносно, потерпело в 1919 году такое страшное крушение.

В ноябре 1919 года, когда положение омской власти вследствие стремительного продвижения Красной армии по Сибири стало критическим, состав Омского правительства был значительно изменен. Вологодского сменил В. Пепеляев, министром финансов был назначен С. Третьяков, министром внутренних дел – Червен-Водали и так далее. И вот Червен-Водали обратился ко всему населению Сибири с воззванием, в котором имеется такое поистине драматическое признание: «Правительство нового состава, – говорится в этом обращении, – приняв власть в тяжелые дни военных неудач, смело и открыто признало ошибки, допущенные Омской властью».

В чем заключались эти ошибки? Это нам разъясняет министр С. Третьяков в речи, произнесенной 3 декабря 1919 года на заседании государственного экономического совещания в Омске.

«То, что делал министр снабжения и продовольствия, – заявил С. Третьяков, – есть величайшее преступление по отношению к стране… Так работать нельзя…» А коснувшись вопросов внутренней политики, Третьяков оказался еще более беспощадным. «Председатель совета министров, – продолжал Третьяков, – сказал уже, что там, где существуют две власти, нет ни одной. Смешение гражданской и военной власти производит хаос. Мы должны заявить, что в вопросах гражданского права власть военная да подчинится власти гражданской. Только тогда можно будет найти выход из тяжелого положения».

Это ли не самое жестокое осуждение диктатуры?

Но самым убийственным обвинительным актом против режима, установившегося в Сибири при Верховном правителе, может служить меморандум, с которым обратились в конце 1919 года представители союзных держав от имени чешского национального совета, за подписью Б. Павлу и д-ра Гирса.

Привожу его целиком ввиду его исключительной важности.

«Невыносимое состояние, в котором находится наша армия, вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и свободное возвращение на родину, вопрос о чем разрешен с согласия всех союзных держав.

Войско наше согласно было охранять магистраль и пути сообщения в определенном ему районе, и задачу эту исполнило вполне добросовестно.

В настоящий момент пребывание нашего войска на магистрали и охрана его становится невозможным просто по причине бесцельности, равно как и вследствие самых элементарных требований справедливости и гуманности. Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь водворилось.

Под защитой чехословацких штыков местные русские органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все это перед судом народов всего мира ложится на нас, почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию.

Такая наша пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства во внутренние русские дела, и они-то и есть причина того, что мы, соблюдая полную лояльность, против воли своей становимся соучастниками преступления.

Извещая об этом представителей союзных держав, мы считаем необходимым, чтобы они всеми средствами постарались довести до всеобщего сведения народов всего мира, в каком морально трагическом положении очутилась чехословацкая армия и каковы причины этого.

Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как в немедленном возвращении нашем домой из страны, которая была поручена нашей охране, и в том, чтобы до осуществления этого возвращения нам была предоставлена свобода к воспрепятствованию бесправия и преступления, с чьей бы стороны они ни исходили» [26] .

Так трагически закончился опыт военных политиков установить «твердую власть», чтобы «без всякой помехи» довести до победного конца борьбу с советской властью.

И перечитывая чехословацкий меморандум и вспоминая, как я предсказывал в Сибирской областной думе, что «твердая власть», которую так прославлял Гришин-Алмазов, неминуемо выродится в гибельную для русского народа тиранию, я должен признаться, что как отталкивающе мне ни рисовалась диктатура с ее неизбежными преступными эксцессами, я все же не представлял себе, что она в Сибири выльется в такие постыдные и отвратительные формы, какие она приняла при Верховном правителе Колчаке, даже против его воли.