Чтение онлайн

Это была одна страшных драм, которых сотни разыгрывались в Сибири, когда генерал Ренненкампф и Меллер-Закомельский творили там свое кровавое дело «удушения» революции.

Если память мне не изменяет, Окунцов и Шинкман издавали в октябрьские дни 1905 года в г. Верхнеудинске газету, которая, конечно, велась в революционном духе, как и вся прогрессивная печать в этот период небывалого общественного подъема. По-видимому, и Кузнецов стоял близко к этой газете. И вот, когда генерал Ренненкампф прибыл в Верхнеудинск, он в первую очередь решил расправиться с тремя названными «революционерами», и военно-полевой суд их с молниеносной быстротой приговорил к смертной казни. Приговор должен был быть приведен в исполнение в течение 24 часов. Но в Верхнеудинске нашлись мужественные люди, которым удалось телеграфно сообщить об ожидаемой казни петербургскому союзу писателей. Помню хорошо, какое потрясающее впечатление это известие произвело в петербургских писательских кругах, и не только писательских. О Шинкмане и Окунцове мы мало что знали, но нечаевец А.К. Кузнецов был хорошо известен в Сибири и далеко за ее пределами как крупный научный и общественный деятель, как создатель образцового музея в Чите, как председатель местного отдела Географического общества и вообще чрезвычайно выдающаяся культурная сила. И союз писателей с беспримерной энергией выполнил свой долг. Были пущены в ход все связи, и чуть ли не глубокой ночью удалось довести до сведения всемогущего тогда Витте о готовящейся казни трех человек за их писательскую деятельность в тот самый момент, когда в России после Манифеста 17 октября 1905 года существовала неограниченная свобода печати. И Витте немедленно распорядился приостановить приведение смертного приговора в исполнение. Но самый приговор мог быть отменен только Высочайшей властью. Витте обещал делегатам от союза писателей добиться во что бы то ни стало смягчения участи осужденных, и особое Высочайшее повеление об отмене этого смертного приговора действительно состоялось, но лишь через несколько дней. Легко себе представить, с каким глубоким волнением мы, петербуржцы, ждали этого повеления. Тем временем Шинкман, Кузнецов и Окунцов томились в особом вагоне для смертников и ждали рокового момента казни, не понимая, почему каратели не приводят приговор в исполнение, ибо от них скрыли, что по распоряжению из Петербурга казнь приостановлена. Дни шли, страшные дни. Что они пережили в этот промежуток времени, невозможно передать. Когда Шинкман мне рассказал об их переживаниях в вагоне смертников, я глубже, чем когда-либо, сознавал и чувствовал, сколько варварства кроется в самом «институте» смертной казни, этом хладнокровном в силу закона лишении человека жизни.

Когда этой пытке ожиданием неминуемой казни пришел конец, и трем жертвам карателей объявили, что смертный приговор заменен им каторгой, они, по словам Шинкмана, сначала не поверили этому известию, и прошло немало часов, прежде чем они свыклись с мыслью, что их жизнь не кончена и что они могут еще увидеть лучшие дни.

Смертная казнь была им заменена срочной каторгой. Отбывал Шинкман эту каторгу в Акатуйской тюрьме Забайкальской области, и от него я узнал также все подробности легендарного побега Гершуни в баке с капустой, побега, в устройстве которого и Шинкман и его жена принимали живейшее участие.

После всего рассказанного станет понятным наше быстрое сближение и установившаяся между нами в скором времени тесная дружба.

Энергичный, живой, с острым, даже юмористической складки умом, но в то же время весьма обходительный с людьми, Шинкман пользовался в своем окружении всеобщими симпатиями. Он состоял на службе в Харбинском городском самоуправлении в качестве врача, имел он также довольно приличную частную практику. Поэтому он по целым дням бывал чрезвычайно занят. Отдыхал он только по вечерам, но не дома у себя, а в Харбинском общественном собрании, где усиленно бился пульс местной жизни во всех ее проявлениях, как положительных, так и отрицательных. Там, в этом просторном и довольно комфортабельном помещении, имелась хорошая библиотека, где можно было спокойно почитать книгу, найти свежие газеты, как местные, так и иногородние. Там ставились спектакли, давались концерты, читались доклады, устраивались литературные суды и дискуссии на разные темы. Там же степенные люди могли проводить свои вечера за карточным столом, играя «по маленькой» в винт, преферанс или бридж. И там же, в особой «карточной комнате», шла азартная игра такого масштаба, что некоторые игроки в один вечер выигрывали или проигрывали миллион, а то и больше рублей. Не удивительно, что Харбинское общественное собрание являлось своего рода центром, куда тянулись люди самых различных настроений, вкусов и требований. Все эти сведения я почерпнул в первые же дни пребывания в Харбине от доктора Шинкмана, который благодаря своему общительному характеру и своей профессии знал «полгорода» и был в курсе всех мало-мальски заслуживающих внимание событий харбинской жизни.

Когда я заинтересовался составом харбинской адвокатуры и ролью, которую она играет в местном обществе, Шинкман сообщил мне и на этот счет подробные сведения. Узнал я от него, что адвокатов-старожилов, то есть поселившихся в Харбине еще до революции 1917 года и даже до начала мировой войны, было всего три-четыре человека, остальные же прибыли туда, спасаясь от большевиков. Среди них были и иркутские адвокаты, и благовещенские, и читинские, и из целого ряда других городов, главным образом сибирских. Адвокаты-старожилы успели занять очень прочное положение, имели большую практику и хорошо зарабатывали. Но и позже прибывшие их коллеги не сидели без работы. Клиентов хватало на всех ввиду того экономического подъема, который переживал в этот период Харбин. Из благовещенских адвокатов, бежавших в Маньчжурию после захвата большевиками власти в Амурской области, присяжный поверенный В.Я. Ротт даже успел себе завоевать репутацию лучшего уголовного защитника в Харбине, и ни один почти крупный уголовный процесс не обходился без его участия. Благодаря доктору Шинкману я познакомился с Роттом через несколько дней после моего приезда в Харбин, и должен сказать, что он произвел на меня сразу очень хорошее впечатление. Обладая незаурядным умом и всесторонне образованный весьма талантливый адвокат и человек большого такта, он, однако, менее всего походил на профессионального уголовного защитника. Он был необыкновенно прост, не мнил себя знаменитостью, не ораторствовал при каждом удобном случае и не смотрел сверху вниз на своих менее одаренных коллег. Но на суде, где от успеха его защиты зависела судьба обвиняемых, все положительные качества Ротта выявлялись с необыкновенной яркостью, и его защитительные речи, согретые пафосом искания «правды», которая должна царить в судах, находили живой отклик в сердцах судей. В этом я имел случай убедиться недели через две после моего приезда в Харбин. Как это произошло, я расскажу в следующей главе.

Тот факт, что харбинские адвокаты даже среднего уровня смогли приобрести практику, которая обеспечила им вполне приличную жизнь, давал мне основание надеяться, что и мне удастся со временем зарабатывать средства к существованию адвокатурой. Но я знал, что клиентура приобретается обыкновенно не в каких-нибудь две-три недели (я не говорю об исключительных случаях) и даже не в два-три месяца. Между тем мне необходимо было серьезно подумать о заработке, так как денег, которыми я располагал, могло хватить только на весьма короткое время. И я решил поискать другого занятия. Мне было известно как юрисконсульту Монгольской экспедиции в Иркутске, что в Харбине имеется очень деятельный отдел этой экспедиции, и мне пришла мысль в голову справиться в этом отделе, не найдется ли там для меня какая-нибудь работа. До некоторой степени я был для них своим человеком: покидая поспешно Иркутск, я все же числился юрисконсультом экспедиции.

Встретил меня заведующий отделом А.С. Мещерский весьма предупредительно и любезно. Побеседовали мы о ходе работ экспедиции, а когда наша беседа подходила к концу, я спросил Мещерского, не могу ли я быть ему полезен своими знаниями и опытом экономиста и статистика. Мой вопрос произвел неожиданный эффект. Мещерский сразу оживился и воскликнул: «Конечно! Вы явились как нельзя кстати».

И тут же он мне разъяснил, почему я явился кстати. Дело в том, что Владивостокско-Маньчжурский отдел Монгольской экспедиции проделал за период своего существования огромную и чрезвычайной важности работу. Если вспомнить, какие ценные услуги Монгольская экспедиция оказывала во время мировой войны нашей многомиллионной армии, поставляя ей в колоссальных количествах мясо и фураж; и если принять во внимание, что заготовка этого мяса производилась в скотоводческих районах Восточной Азии, главным образом в Монголии, то станет понятно, сколько труда, инициативы и изобретательности необходимо было проявить, чтобы закупить необходимый скот, доставить его невредимым в определенные пункты, а оттуда уже в виде мяса отправлять его через всю Сибирь и Европейскую Россию на фронт. Тут надо было считаться не только с большим или меньшим обилием скота, но и с климатическими условиями, с наличием необходимых пастбищ и кормовых запасов на пути следования скота и т. д. Монгольская экспедиция по закупке скота и заготовке мяса справилась с взятой ею на себя задачей блестяще. И этому успеху особенно много содействовало необыкновенно успешное ведение дела ее Владивостокско-Маньчжурским отделом, заведующий коего Мещерский обнаружил большой организаторский талант и превосходное знание местных условий.

В конце 1918 года война кончилась, и Мещерский решил подвести итог всему тому, что его отделом было достигнуто за время его существования, и издать этот труд в виде полного отчета о деятельности его отдела.

Рассказав мне в общих чертах о том, по какому плану изготовлялась их работа, Мещерский закончил приблизительно так: «Основные отделы отчета уже составлены моими сотрудниками, но мы не экономисты и не статистики, поэтому нам нужна помощь специалиста, и я думаю, что вы нам окажете большую услугу, если возьмете на себя редактирование нашего материала. Если вы согласны принять мое предложение, то я сегодня же вас зачислю в штат наших служащих и попрошу вас придти завтра, чтобы сговориться об условиях вашей работы».

Предложение Мещерского было мне настолько по душе, что я с радостью его принял. А на следующий день Мещерский подробно ввел меня в курс проделанной им работы и заявил, что мне, как редактору, предоставляется самое широкое право изменения и исправления текста. Кроме того, я дал свое согласие составить специальный исторический обзор деятельности всей Монгольской экспедиции как общественной организации, пользовавшейся очень широкой независимостью, несмотря на то что официально она находилась в ведении Министерства продовольствия.

Мне было присвоено довольно длинное и скучное название «заведующего редактированием отчета о деятельности Владивостокско-Маньчжурского отдела Монгольской экспедиции» и назначено весьма приличное жалованье.

Так совершенно неожиданно я получил вполне обеспечивавший меня заработок и занятие, которое вполне отвечало моему постоянному влечению к научной деятельности.

Должен ли я прибавить, что эта удача меня чрезвычайно приободрила и что я приступил к своей работе с большим воодушевлением?

За этим успехом последовал вскоре другой.

Не прошло и двух-трех недель после того, как я стал работать во Владивостокско-Маньчжурским отделе Монгольской экспедиции, как явился ко мне присяжный поверенный Ротт с предложением принять с ним вместе участие в видном уголовном процессе. И тут Ротт мне объяснил, почему он хотел бы, чтобы и я принял на себя защиту его клиента. Оказалось, что обвиняемый был очень видным местным коммерсантом, пользовавшимся репутацией весьма честного и порядочного человека. По словам Ротта, его подзащитный действительно заслуживал всяческого уважения, и тем не менее, он был привлечен к уголовной ответственности за мошенничество. И хуже всего было то, что обстоятельства сложились крайне неблагоприятно для обвиняемого, и это дало возможность прокурору составить очень грозный обвинительный акт.

Друзья и знакомые обвиняемого были сильно возмущены фактом привлечения такого почтенного человека к уголовной ответственности, но суд с этим, конечно, не считался. Тут была необходима хорошая защита, которая подорвала бы в корне тонко построенное обвинение. «Зная ваш опыт как уголовного защитника, – заявил мне Ротт, – я и предложил клиенту пригласить вас. Вдвоем, я надеюсь, мы выручим его. Да и у меня на душе будет спокойнее, когда я выступлю в процессе рядом с надежным товарищем».

Признаюсь, я никогда не загорался специфическим профессиональным пламенем, когда мне приходилось защищать обыкновенных уголовных преступников, но в тех случаях, когда я выступал по уголовным делам, я, конечно, сознавал, какую огромную ответственность я беру на себя, и делал все возможное, чтобы добиться «справедливого» приговора.