Чтение онлайн

Так вошел я в харбинскую жизнь. Прошлое, с его борьбой, с его редкими удачами и большими поражениями, с его радостями и печалями, с его великой надеждой скоро увидеть Россию свободной и счастливой, – все это невозвратно ушло. Будущее было неизвестно. Оставалось настоящее. Надо было взять его таким, какое оно есть. Мне повезло: моя редакторская работа шла успешно, адвокатская практика разрасталась. Приобщился я также к общественной работе. Мог ли я требовать большего в условиях харбинской жизни?

* * *

Первые месяцы 1919 года, таким образом, прошли у меня в напряженной работе, которая поддерживала во мне бодрость духа и давала значительное нравственное удовлетворение. Тяжело очень я переносил разлуку с семьей, главным образом потому, что я не знал, сколько времени она продлится. К счастью, я получал от жены довольно часто письма успокоительного характера. Жизнь их текла нормально, никто их не тревожил. Жена мужественно продолжала свою общественную работу и в качестве гласного Иркутской городской думы, и как товарищ председателя областного комитета Союза городов. Занимала она также платную должность секретаря иркутского отдела Центрсоюза, что ей обеспечивало хотя и скромный, но постоянный заработок. Так шли месяцы. Наступило знойное харбинское лето, которое даже старожилы с трудом переносили. В судебных учреждениях темп работы сильно замедлялся, и адвокаты начали разъезжаться на отдых, кто на дачи, а кто на курорты китайские и даже японские. Стал и я подумывать об отдыхе, в котором я нуждался после всех треволнений, пережитых мною в течение полного драматических событий 1918 года. Естественно, что я должен был прежде всего решить вопрос – куда ехать. Это была нелегкая задача, но решение ее пришло с совершенно неожиданной стороны – от жены. В пространном письме она мне сообщила, что наша младшая дочь перенесла очень тяжелый плеврит и что врачи советуют увести выздоравливающую на известный забайкальский курорт Дарасун, где горный воздух, горячее солнце и сосновый лес представляют собою идеальные условия для быстрого восстановления сил крайне ослабевшей от продолжительной болезни девочки. Не преминула жена подчеркнуть в своем письме, что, по наведенным ею справкам, я тоже могу спокойно ехать в Дарасун – никакая опасность мне там не грозит.

Должен сознаться, что как я не был огорчен сообщением о перенесенной моей девочкой болезни, радостная мысль о том, что я скоро увижу и жену и детей, взяла верх над огорчением. В несколько часов я собрался в путь, а через два дня я имел счастье заключить в свои объятья и жену и обеих дочерей.

Потекли чудесные дни нашей совместной жизни.

Дарасун славился своими углекислыми источниками. Это был казенный курорт, который сдавался в аренду с торгов. Там имелся хорошо оборудованный ванный корпус, и обитатели курорта могли в летний сезон под наблюдением специального курортного врача проходить курс лечения углекислыми ваннами. И я, и вся моя семья постарались взять от курорта все, что он мог дать. Младшая наша дочь проводила почти весь день под открытым небом, благо погода стояла великолепная; по предписанию врача девочка принимала ежедневно солнечные ванны, и ее здоровье, к нашей большой радости, восстанавливалось с необычайной быстротой. Жена и я принимали углекислые ванны, которые действовали на нас необыкновенно благотворно. Мы старались не думать о будущем, чтобы не омрачать глубокой радости нашей совместной жизни. Иметь возможность проводить все время с семьей и уделять ей все мое внимание, быть в состоянии в большом, как и в мелочах, ежечасно проявлять всю силу своей привязанности и к жене и к детям – это было то бесконечно ценное, которое дарило мне мое пребывание в Дарасуне. Раньше мне такой случай почти никогда не представлялся, так как я всегда бывал очень занят и даже в летние месяцы мог отдавать семье лишь весьма короткие свои досуги.

Так мы прожили в Дарасуне около шести недель. А затем наступил тяжелый момент разлуки. По многим соображениям мы решили, что семья вернется в Иркутск, я же должен был поехать обратно в Харбин. Расстались мы внешне более или менее спокойно, но каждый уносил глубокую рану в душе. Мы снова оторвались друг от друга. А будущее не предвещало ничего хорошего.

По возвращении в Харбин я весь ушел в работу. Надо было в спешном порядке заканчивать редактирование отчета о деятельности Владивостокско-Маньчжурского отдела Монгольской экспедиции, адвокатских дел тоже накопилось изрядное количество. Шинкманы ликвидировали свою квартиру, и я по рекомендации знакомых снял комнату у Гурфинкелей, славных людей, совместную жизнь с которыми я всегда вспоминаю с очень теплым чувством.

С половины сентября жизнь в Харбине вошла в свою обычную колею. Работа повсюду шла полным ходом – и в судебных учреждениях и в общественных организациях. В политическом отношении в Харбине царила какая-то сумятица. Формально генерал Хорват являлся полномочным представителем правительства адмирала Колчака, но и атаман Семенов при поддержке японцев считал себя правительственной властью, и как уже упоминалось мною, отказался признать Колчака Верховным правителем. И все это как-то странно уживалось вместе.

Октябрь и ноябрь принесли нам тревожные вести о начатом большевиками большом наступлении и об их победоносном продвижении по Сибири. Чехословацкий корпус к этому времени уже ушел с фронта и держал свой путь на Владивосток, а армия Колчака не выдержала натиска большевиков и поспешно отступала. Почти без боя были сданы Омск, Новониколаевск, Томск, Красноярск. Режим Колчака рухнул к 15 января 1920 года.

Вся Сибирь до Иркутска вновь была завоевана большевиками. Новые волны беженцев разных званий и состояний докатились до Харбина, а коммунистическая власть поспешила воздвигнуть между покоренной Сибирью и не занятым ими еще Забайкальем глухую стену.

Помню, что тяжелые поражения сибирских армий и катастрофическая гибель колчаковского режима и самого Колчака произвели в Харбине потрясающее впечатление. Многие из нас испытывали чувство глубочайшей горечи и в то же время стыда, когда вспоминали, с какой легкостью чехи свергли большевиков на всем пути от Сызрани до Владивостока, и как бесславно освобожденная от советской власти Сибирь была вновь потеряна белыми армиями.

Я пережил эту сибирскую трагедию очень мучительно, так как к горькому сознанию, что многочисленные жертвы, принесенные и чехами и военными организациями во время борьбы их с большевиками, пропали даром, у меня присоединялось и личное большое огорчение: я оказался совершенно отрезанным от своей семьи.

Конец 1919 и начало 1920 годов, таким образом, принесли русскому антибольшевистски настроенному населению Харбина большие волнения и глубокие разочарования.

Не успели мы еще прийти в себя от поразившей нас сибирской трагедии, как в самом Харбине разыгрались неожиданно события, которые коренным образом изменили весь установившийся во всей полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги публично-правовой уклад жизни.

А произошло следующее.

Не то в конце апреля, не то в мае месяце в Харбине вспыхнула всеобщая забастовка. Была она подготовлена и организована коммунистическими элементами, и главное участие в ней принимали железнодорожные рабочие и служащие, но к ней примкнули также рабочие некоторых промышленных предприятий и служащие нескольких торговых учреждений. В день объявления забастовки в Харбине царило необычайное возбуждение. Члены забастовочного комитета разъезжали по городу, разбрасывали воззвания и, останавливаясь в наиболее людных местах, произносили зажигательные речи, призывая всех поддерживать забастовку. Власти, застигнутые врасплох, растерялись и на первых порах бездействовали. Средняя же публика с большой тревогой ожидала, какой оборот примут события. Тревога эта крайне усилилась, когда в связи с забастовкой было совершено убийство. Сын редактора местной газеты «Новости жизни» доктора Чернявского оказался коммунистом и очень рьяно агитировал за забастовку, и на этого агитатора в Новом городе напали несколько русских «белых» и зверски его убили.

И вот этим создавшимся в Харбине тяжелым положением воспользовался Маньчжурский генерал-губернатор Джан-Дзо-Лин (Чжан Цзолин. – Прим. Н.Ж. ). Манипулированный втихомолку японцами, он совершил настоящий coup d’йtat (государственный переворот). Расправившись с забастовщиками, он упразднил русские суды, заменил русскую полицию китайской, распустил весь состав харбинского органа самоуправления и, наконец, устранил генерала Хорвата от должности управляющего Китайско-Восточной железной дороги и коренным образом изменил конструкцию Правления этой дороги, назначив председателем этого правления китайца и введя туда еще пять членов китайцев, что давало китайской группе членов Правления решительный перевес. Это означало, что фактическими распорядителями Китайско-Восточной железной дороги становились китайцы, хотя для виду Джан-Дзо-Лин назначил управляющим Китайско-Восточной железной дороги русского Остроумова.

Таким образом, Джан-Дзо-Лин одним ударом уничтожил все публично-правовые преимущества России в Маньчжурии и завладел железнодорожным предприятием, которое стоило Русскому государству огромных денег и которое имело для России необычайно важное значение и стратегическое, и политическое, и экономическое.

Был распущен еврейский демократический Общинный совет, и вместо него учреждено Еврейское духовное общество. Надо, однако, отметить, что во внутреннюю работу культурно-просветительных и благотворительных учреждений, равно как и общественных организаций, китайские власти не вмешивались; свобода собраний оставалась прежняя, и единственным ее ограничением было запрещение говорить на собраниях на еврейском языке (идише). Мотивировалось это запрещение, насколько я помню, тем, что китайские чиновники при желании контролировать речи на идише не смогли бы это сделать, так как никто из них этого языка не знал.

Для нас, адвокатов, упразднение русских судебных учреждений было тяжелым ударом. Что будут собою представлять китайские суды, которые придут на смену русскому, нам было неизвестно. Реорганизация судебных учреждений происходила довольно медленно. Но мы знали, что судопроизводство будет вестись на китайском языке, которого никто из нас не понимал, и для нас было ясно, что мы будем в достаточной мере беспомощны перед судом, который будет знакомиться с содержанием наших речей и объяснений лишь через малоподготовленных переводчиков.