Чтение онлайн

Поезд, в котором я ехал, был битком набит пассажирами. Заняв с трудом место в третьем классе, я ничем не отличался от переполнявшей вагон публики, и мои нервы, столь возбужденные неожиданными событиями вчерашнего дня, стали успокаиваться. Спать почти не пришлось эту ночь, и невеселые думы меня не покидали все время, мучительные вопросы вставали передо мною. Что будет с моей семьей? Что ждет меня в Харбине? Как отнесутся мои клиенты к тому, что я внезапно бросил все свои дела и покинул Иркутск надолго? Моментами меня охватывала тревога. А что если иркутские мои преследователи послали телеграмму о задержании меня в пути? Но я отгонял прочь эту мысль, убеждая себя, что так далеко люди, охотившиеся за мною, не пойдут. Томительно тянулось время. В вагоне было душно. Обыкновенно я охотно завожу знакомства в поезде, но на этот раз я замкнулся в себе, чтобы не подвергаться лишним расспросам. Еще одну ночь я провел почти без сна, но сознание, что мы уже недалеко от станции Маньчжурия и что еще до полудня я перевалю границу, поддерживало во мне бодрость, и я почти не чувствовал усталости. Все же, когда наш поезд подходил к станции Маньчжурия, мне пришлось пережить очень тревожные полчаса. Дело в том, что совершенно неожиданно для пассажиров офицер из отряда Семенова стал обходить вагоны и проверять паспорта едущих. Пришел он и в наш вагон и, просматривая документы, забрал с собой некоторые из них, в том числе и мои. Тут уснувшая было моя тревога снова меня охватила с особой силой. Не ищут ли меня по телеграфному требованию из Иркутска? – спрашивал я себя. Легко себе представить, с каким беспокойством я ждал исхода этого просмотра паспортов. Но вот является офицер и вручает мне весьма вежливо мой документ. С души моей сразу спадает мучительная тяжесть, и я себя ругаю за излишнюю нервозность и беспричинный страх. Но спустя года полтора я имел возможность убедиться, что моя тревога во время проверки паспортов семеновским офицером далеко была небезосновательна. Мой двоюродный брат, покойный Лев Афанасьевич Кроль, мне рассказывал, что когда он после падения правительства Колчака бежал в Харбин, то семеновский офицер на станции Маньчжурия снял его с поезда и заключил под стражу. По словам Кроля, ему грозила серьезная опасность, быть может, даже расстрел, так как в тот период с враждебными им элементами расправа семеновцев была коротка. К счастью, об аресте Кроля узнал тотчас же близко знавший и хорошо относившийся к нему забайкальский казак, бывший член Государственной думы, Таскин, человек весьма популярный среди забайкальских казаков. Он тотчас же стал хлопотать об освобождении Кроля. Но даже Таскину это удалось с трудом.

Будучи весьма умеренным либералом и поддерживая лояльно деловые отношения с Сибирским правительством и после избрания Колчака Верховным правителем, Кроль, активно даже участвовавший в работах государственного экономического совещания, никак не мог понять причины своего ареста на станции Маньчжурия, поэтому он был уверен, что его арестовали только потому, что приняли за меня.

Как бы то ни было, но меня не тронули, и через часа два по прибытии на станцию Маньчжурия я сел в поезд, который меня увез уже без всяких приключений в Харбин.

Должен сказать, что как о Маньчжурии, так и о городе Харбине я имел самое общее и довольно-таки смутное представление.

Я знал, что Маньчжурия была богатейшим, но мало еще обжитым краем, занимавшим поверхность чуть ли не в полтора миллиона квадратных километров, что этот край в течение столетий оставался одной из самых диких и малонаселенных провинций Китая; знал я также, что Витте ставили в большую заслугу получение им от китайского императорского правительства концессии на постройку Китайско-Восточной железной дороги не только потому, что эта дорога соединила Петербург с Владивостоком сплошной гигантской железнодорожной магистралью, но и потому, что с постройкой этой дороги в Маньчжурии закипела новая жизнь. Туда хлынули миллионы и миллионы переселенцев из внутренних провинций Китая, расцвело земледелие, развилась разнообразная промышленность, разрослись торговые сношения и внутри ее и с внешним миром.

И вместе с экономическим развитием этого края там делала большие завоевания русская культура, являясь противовесом против японского настойчивого «стремления на запад». Но все эти мои сведения были самого общего характера, конкретного же представления о том, как протекала жизнь в этом обширном районе, я не имел.

Еще менее я был осведомлен о городе Харбине. Мне было только известно, что он возник лишь после постройки Китайско-Восточной железной дороги, что он развивался с невероятной быстротой, благодаря наплыву самых разнообразных элементов, и что, начиная с 1917 года, он превратился для русских граждан в настоящий «город-убежище», куда стекались люди самых различных слоев населения и разных политических взглядов, спасая свою жизнь и добро как от террора красного, так и белого.

И меня судьба туда занесла как беглеца и изгнанника.

Встретил меня Харбин не гостеприимно. Еще на харбинском вокзале нанятый мною русский извозчик предупредил меня, что все гостиницы переполнены, и комнат найти почти невозможно. И так оно и оказалось. К какой гостинице мы не подъезжали, я получал один ответ: все номера заняты. Даже ванные комнаты были превращены в спальни. Наконец, мой извозчик предложил мне справиться в отеле «Модерн». «Там живут много выходцев из Сибири, – сказал он мне, – может быть, кто-нибудь из них исхлопочет для вас угол для ночлега». И я последовал его совету. Поехали в отель «Модерн». Это был один из лучших отелей в городе, и, конечно, он был переполнен. Положение мое становилось довольно-таки неприятным. Я чувствовал себя до крайней степени уставшим, надо было отпустить извозчика. Куда деться? Что предпринять? Как найти хоть угол?

«Моисей Аронович! Вы ли это?» – вдруг слышу знакомый голос.

Смотрю, передо мною стоит радостно улыбающийся Вульф Минеевич Цукасов, мой близкий знакомый, брат моего и всей моей семьи любимого друга Моисея Минеевича Цукасова, одного из лучших людей, которых я встречал на жизненном пути.

Легко себе представить, как я обрадовался этой счастливой встрече. Мы горячо поздоровались, и я, конечно, тут же объяснил Цукасову, в каком трудном положении нахожусь.

«Можете не беспокоиться, – сказал он успокаивающим голосом. – Я живу здесь в отеле и занимаю очень хорошую комнату. Рассчитайте вашего извозчика и поднимемся ко мне. Вам необходимо отдохнуть. Сегодня вы мой гость, я вам уступлю свою кровать, а сам устроюсь на диване. А завтра я поищу для вас комнату и, если не найду номера в отеле, то попробую поискать комнату в частной квартире. Но какими судьбами вы попали в Харбин?» – спросил он меня.

Я ему вкратце рассказал, что меня вынудило убежать из Иркутска.

Он меня слушал с явным волнением, а когда я окончил свой рассказ, он с большой тревогой спросил меня: «Ну, а Рони Ильинишна, дети, что с ними?»

«Они, я надеюсь, находятся в полной безопасности. Но как вообще сложится их жизнь без меня, я не знаю. На первое время они материально обеспечены, а что с ними будет в дальнейшем – не представляю себе».

Так как этот вопрос меня сильно волновал, я перевел разговор на другую тему и попросил Цукасова хоть в общих чертах рассказать мне, как протекает жизнь в Харбине; много ли сюда переселилось иркутян и вообще сибиряков, какие в этом городе царят порядки и т. д.

И в этот первый день моего пребывания в Харбине я узнал от Цукасова массу интересных вещей.

Начать с того, что Харбин кишел беженцами, среди которых было немало очень богатых людей, успевших вывезти из России значительную часть своих капиталов, ценностей и даже ценных товаров. Среди обитателей «Модерна» насчитывали чуть ли не с десяток миллионеров, правда, на значительно обесцененные «романовские» и «сибирские» деньги. Все же эти миллионеры были, несомненно, богатыми людьми, которые жили, ни в чем себе не отказывая. Главным образом, это были коммерсанты, которые и в Харбине тоже делали «дела» и много содействовали небывалому развитию харбинской торговли. В то время вся Сибирь переживала сильный торговый голод, и Маньчжурия, а главным образом Харбин, являлась крупным поставщиком товаров для сибирского населения, не только местного производства, но также огромного количества сахару, кофе, мануфактуры, металлических и других изделий, которые в это время доставлялись из Америки и других мест во Владивосток, а оттуда, по мере возможности, направлялись в глубь Сибири.

Узнал я также от Цукасова, что если бы не огромные массы китайцев, живших в Харбине и в смежном с ним городе Фу-дя-Дяне, и не множество иностранных консульств, то его можно было бы принять за русский губернский город, настолько он был русифицирован. Полиция в нем была русская, городское самоуправление было организовано по русскому образцу, судебные учреждения (Окружной суд и мировые судьи) были русские, а в так называемом Новом Городе (особый район харбинский) стояла русская воинская часть.

На другое утро Цукасов, вставший очень рано и куда-то ушедший, прибежал радостный и сообщил мне, что нашел для меня комнату со столом за очень умеренную цену у доктора Шинкмана.

«Это очень интеллигентная семья, и вы себя будете чувствовать в своей среде, – сказал он мне. – И если цена для вас подходит, то вы можете сейчас же занять отведенную для вас комнату».

Так как о лучших условиях жизни я на первое время и мечтать не мог, то я взял свой чемодан и отправился с Цукасовым к Шинкманам, которые, кстати, жили в каких-нибудь нескольких стах шагах от отеля «Модерн».

Встретила меня семья доктора Шинкмана очень радушно, и я сразу почувствовал, что попал к своим людям. У нас оказалось много знакомых и друзей, к тому же сам доктор Шинкман имел весьма почетное и глубоко трагическое политическое прошлое, и это обстоятельство, конечно, много содействовало нашему быстрому сближению. Это был тот самый доктор Шинкман, который вместе с А.К. Кузнецовым и Окунцовым был приговорен во время октябрьской революции 1905 года к смертной казни стяжавшим себе известность своими свирепыми расправами начальником карательной экспедиции генералом Ренненкампфом. Спасся Шинкман от смерти почти что чудом.