Чтение онлайн

Во-первых, потому что очень многие европейцы, похоже, хотят, чтобы оно продолжалось. Чувство вины, как определил его французский философ Паскаль Брюкнер в своей книге La Tyrannie de la penitence, стало моральным интоксикантом в Западной Европе. [173] Люди употребляют его, потому что оно им нравится: они ловят от него кайф. Она возвышает и возвеличивает их. Вместо того чтобы быть людьми, ответственными за себя и отвечающими перед теми, кого они знают, они становятся самозваными представителями живых и мертвых, носителями ужасной истории и потенциальными искупителями человечества. Из никого они превращаются в кого-то. В 2006 году в Британии появился особенно любопытный пример такого рода в лице некоего Эндрю Хокинса.

Мистер Хокинс — театральный режиссер, который в середине жизни узнал, что является потомком работорговца шестнадцатого века по имени Джон Хокинс. В 2006 году он получил приглашение от благотворительной организации «Lifeline Expedition» (которая организует поездки для «исцеления прошлого») отправиться в «печальную» поездку в Гамбию. [174] В итоге в июне того года Хокинс присоединился к 26 другим потомкам работорговцев, которые прошли парадом по улицам столицы Банжула с цепями на руках и ярмом на шее. Когда они шли к спортивному стадиону на 25 000 мест, Хокинс и другие участники также надели футболки с надписью «So Sorry». Плача и стоя на коленях, группа извинилась на английском, французском и немецком языках перед 18 000 человек на стадионе, после чего была торжественно «освобождена» от своих цепей вице-президентом Гамбии Исату Нджи-Саиди. [175]

Наверное, справедливо будет сказать, что участие в подобной церемонии — это демонстрация не только психологического, но и морального недуга. Мистеру Хокинсу и его друзьям повезло встретить таких благосклонных адресатов их извинительного тура, как в основном ошеломленные гамбийцы, перед которыми они предстали. Не все так благосклонны к западной привычке к самобичеванию. Много лет назад, во время одного из нечастых срывов мирных переговоров между израильтянами и палестинцами, один журналист брал интервью у Ясира Арафата в его офисе в Рамалле. Под конец интервью один из помощников Арафата вошел в кабинет председателя и сообщил, что приехала американская делегация. Размышляя, не наткнулся ли он на сенсацию, журналист спросил председателя, кто эти американцы в соседней комнате. «Это американская делегация, которая совершает турне по региону, чтобы извиниться за крестовые походы», — ответил Арафат. И он, и его гость разразились хохотом. Они оба знали, что Америка практически не участвовала в войнах XI–XIII веков. Но Арафат, во всяком случае, был счастлив потакать недугу любого, кто считал себя причастным, и использовать его в своих политических интересах.

Желание продолжать чувствовать себя виноватым, вероятно, находит свою конечную точку в современных европейских либеральных обществах: первых в истории человечества обществах, которые, когда их бьют, спрашивают, чем они это заслужили. Ибо неустранимое историческое чувство вины переходит в настоящее. Оно делает европейцев виновной стороной даже тогда, когда их действительно бьют, или даже хуже. За несколько лет до последнего всплеска миграционного кризиса левый норвежский политик по имени Карстен Нордаль Хокен (самоназвание «феминист», «антирасист» и гетеросексуал) был жестоко изнасилован в собственном доме мужчиной-беженцем из Сомали. Впоследствии нападавший был пойман и осужден с помощью ДНК. После отбытия срока в четыре с половиной года нападавшего планировали депортировать обратно в его родную Сомали.

В своей последующей статье для норвежских СМИ Хаукен рассказал о чувстве вины, которое он испытывал в связи с этим. По его словам, в первую очередь он чувствовал себя «ответственным» за возвращение насильника в Сомали. «У меня было сильное чувство вины и ответственности», — написал он. «Именно благодаря мне он больше не будет в Норвегии, а отправится в темное неопределенное будущее в Сомали». [176] Одно дело — пытаться простить своих врагов. Но совсем другое — быть жестоко изнасилованным и потом беспокоиться о дальнейшей судьбе своего насильника. Возможно, мазохизм — это такая штука, которой всегда страдает определенное количество людей. Возможно, мазохисты, как и бедняки, всегда будут с нами. Но общество, которое поощряет людей с такими наклонностями и говорит им, что их наклонности не только естественны, но и являются проявлением добродетели, скорее всего, породит большую концентрацию мазохистов, чем большинство других.

Конечно, у всех мазохистов, независимо от их численности, есть одна уникальная проблема, с которой они всегда должны бороться, — это то, что происходит, когда они встречают настоящего садиста — когда они встречают кого-то, кто говорит: «Ты думаешь, что ты несчастен, ужасен и не имеешь никаких искупительных черт? Что ж, мы согласны». Возможно, сегодня в Европе и в странах, за которые европейцы чувствуют себя частично ответственными, нет недостатка в мазохистах. Но нет недостатка и в садистах, готовых подкреплять и навязывать нам любую идею о нашей собственной убогости. И это еще одна причина, по которой — пока что — экзистенциальное чувство вины остается улицей с односторонним движением. Большинство людей не хотят чувствовать себя виноватыми и не хотят, чтобы другие обвиняли их в этом, не говоря уже о тех, кто имеет к ним недобрые намерения. Только современные европейцы счастливы испытывать ненависть к себе на международном рынке садистов.

В то время как западные и европейские народы режут себя и ждут, что мир будет резать их за поведение их предков, ни один серьезный авторитет или правительство не рекомендовали, чтобы какой-либо другой народ нес ответственность за наследственные преступления своего народа. Даже за преступления, совершенные на памяти людей. Возможно, это потому, что на Западе мало садистов. Или, что более вероятно, потому, что в других странах недостаточно мазохистов, чтобы такая миссия имела хоть какие-то шансы на успех. Монгольские вторжения на Ближний Восток в тринадцатом веке остаются одними из самых страшных жестокостей в истории. Резня в Нишапуре в 1221 году, в Алеппо и Хареме и разграбление Багдада в 1258 году привели не только к гибели сотен тысяч мужчин, женщин и детей, но и к уничтожению невообразимых объемов знаний и обучения. Если сегодня мы много слышим о крестовых походах и мало об этих жестокостях, то не только потому, что отследить потомков монголов и обвинить их будет сложно, но и потому, что никто из потомков монголов не воспримет идею быть обвиненным в зверствах своих предков.

Только европейские народы и их потомки позволяют судить себя по самым низким моментам. Но что делает это самоотречение еще более зловещим, так это то, что оно должно продолжаться в то самое время, когда от европейцев ожидают, что они будут относиться ко всем остальным только по их самым высоким моментам. Если при обсуждении религиозного экстремизма достаточно часто упоминается испанская инквизиция или крестовые походы, то не менее часто можно услышать об Андалусии или исламских неоплатониках. Не может быть совпадением, что эти две вещи — судить себя по худшим моментам, а всех остальных по лучшим — идут рука об руку. Это демонстрация того, что происходящее на Западе — не только политический, но и психологический недуг.

Тем не менее, несмотря на то, что в настоящее время чувство вины современного европейца описывается как неизлечимое состояние, нет никакой уверенности в том, что так оно и будет. Будут ли молодые немцы, внуки, правнуки и, в конечном счете, праправнуки тех людей, которые жили в 1940-е годы, всегда ощущать на себе отпечаток их наследственности? Или, возможно, в какой-то момент наступит момент, когда молодые люди, которые сами не сделали ничего плохого, скажут «хватит» с этим чувством вины? Хватит с них чувства подчинения, которое навязывает им эта вина, хватит с них мысли о том, что в их прошлом есть что-то исключительно плохое, хватит с них истории, частью которой они никогда не были, и которая используется для того, чтобы указывать им, что в настоящем и будущем они могут или не могут делать. Возможно. Возможно, индустрия вины — это феномен одного поколения, на смену которому придет кто знает что?

В 1795 году Иммануил Кант писал о том, что предпочитает государства «всеобщей монархии». Ведь, как он признавал, «чем шире сфера их юрисдикции, тем больше законы теряют силу; а бездушный деспотизм, задушив семена добра, в конце концов погружается в анархию». [177] Эту точку зрения не разделяли политики, правившие Европой последние четверть века. «Границы, — провозгласил в августе 2016 года председатель Европейской комиссии Жан-Клод Юнкер, — это худшее изобретение, когда-либо сделанное политиками». Если о том, действительно ли политики «изобрели» границы, еще можно было спорить, то к тому времени, когда Юнкер сделал это заявление, стало очевидно, что политики, безусловно, способны заставить границы исчезнуть.

В 2015 году, когда Ангела Меркель открыла дверь, которая уже была приоткрыта, договоренности внутри континента, безусловно, благоприятствовали взглядам Юнкера, а не Канта. Каждый, кто приезжал в Европу в тот год, обнаруживал, что границ больше нет. С 1995 года двадцать шесть стран подписали Шенгенское соглашение, которое создало зону без границ. От Португалии, Испании, Италии и Греции на юге до Швеции, Финляндии и Эстонии на севере через Венгрию, Словакию, Австрию, Францию и Нидерланды это соглашение означало, что более 400 миллионов человек в Европе имеют право свободно перемещаться по континенту без необходимости предъявлять паспорт. Одним из условий было то, что страны-участницы несли общую ответственность за охрану внешних границ. Но в остальном — за исключением Великобритании и еще пяти небольших стран ЕС, которые отказались присоединиться к Шенгену, — с 1995 года континент превратился в одну огромную зону без границ. Это была мечта о европейской гармонизации и интеграции.