Чтение онлайн

В середине сентября Венгрия объявила чрезвычайное положение и закрыла границу с Австрией. Затем Хорватия закрыла границу с Сербией. Вскоре Австрия начала строительство заграждения вдоль своей границы со Словенией. Чем этот австрийский забор отличался от того, что поставили венгры? По словам пристыженного австрийского правительства, разница заключалась в том, что их пограничный забор был «дверью со сторонами». Вскоре Словения начала возводить забор на границе с Хорватией, а Македония — на границе с Грецией. К этому моменту Европейская комиссия уже сама призывала македонские власти перекрыть границу с Грецией от имени всего ЕС, фактически вынудив Грецию в одностороннем порядке выйти из Шенгенской зоны.

Каждое действие в Берлине вызывало цепную реакцию по всему континенту. Прибытие сотен тысяч людей, многие из которых не имели возможности обеспечить себя всем необходимым, имело вполне предсказуемые последствия. Некоторые из них были практическими — как разместить, одеть и накормить всех этих новоприбывших. В Германии правительство начало угрожать владельцам пустующих зданий принудительной реквизицией, если они не будут сданы в аренду государству для размещения мигрантов. На всем континенте росло беспокойство по поводу того, кем на самом деле являются прибывающие люди. По оценкам венгерских властей, около половины прибывших в начале 2015 года мигрантов были выходцами с западных Балкан, в частности из Косово. Как и везде, у большинства мигрантов не было документов. Около половины ожидающих на железнодорожном вокзале Келети в Будапеште утверждали, что они сирийцы, но чиновники и волонтеры, задававшие им вопросы о Сирии, часто обнаруживали, что мигранты практически ничего не знают об этой стране. И снова, как и везде, подавляющее большинство людей (всегда более 60 процентов) составляли молодые мужчины.

Даже канцлер Меркель, похоже, забеспокоилась о том, что она привела в движение. И она, и президент Франции Олланд настойчиво продвигали единственное решение, которое могло бы снять растущее давление с Германии. Вдвоем с Европейской комиссией они попытались убедить каждого члена ЕС принять квоту мигрантов. Однако все страны — от Великобритании до Венгрии — отказались. Одна из причин отказа заключалась в том, что они видели, что количество мигрантов, которое им предлагали принять, не соответствует реальным цифрам. Европейская комиссия и Меркель пытались убедить страны подписаться под системой квот, которая уже была неадекватна для того, чтобы справиться с уже прибывшими мигрантами.

Правительства, отказывающиеся выполнять волю Меркель и Европейской комиссии, также отражали волю своего народа. Две трети венгров, опрошенных в этот период, считают, что их правительство поступает правильно, отказываясь соглашаться с квотами, выдаваемыми из Брюсселя или Берлина. И все же один из самых известных сыновей Венгрии не согласился с этим мнением. Финансист-миллиардер Джордж Сорос в течение 2015 года потратил значительные суммы денег на группы влияния и организации, выступающие за открытые границы и свободное перемещение мигрантов в Европу и вокруг нее. Помимо веб-сайта под названием «Welcome2EU», его фонд «Открытое общество» опубликовал миллионы листовок, информирующих мигрантов о том, что им делать. Они информировали их о том, как попасть в Европу, каковы их права там, а также о том, что могут и чего не могут делать власти. Группа открыто выступала за «сопротивление европейскому пограничному режиму».

В октябре 2015 года премьер-министр Венгрии Виктор Орбан публично раскритиковал Сороса, назвав его одним из активистов, которые «поддерживают все, что ослабляет национальные государства». В ответ Сорос публично подтвердил, что многочисленные группы, которые он финансирует, действительно работают на цели, описанные Орбаном. В электронном письме, направленном в Bloomberg, Сорос заявил, что его фонд стремится «поддерживать европейские ценности», а Орбана он обвинил в попытках «подорвать эти ценности». Далее Сорос сказал об Орбане: «Его план рассматривает защиту национальных границ как цель, а беженцев — как препятствие. Наш план рассматривает защиту беженцев как цель, а национальные границы — как препятствие». [178] Диалог прекратился прежде, чем кто-то успел спросить Сороса, как долго продержатся эти европейские ценности, если в Европу смогут приезжать люди со всего мира.

Но затем аргументы изменились. СМИ всего мира уже писали о том, что Европа «прогибается» под натиском новоприбывших, когда вечером в пятницу, 13 ноября, Париж потрясли три часа скоординированных террористических атак. Боевики на автомобилях, вооруженные автоматами, проезжали мимо и стреляли в парижан, которые ели и пили в барах и ресторанах. В то же время террористы-смертники подорвали стадион «Стад де Франс» в Сен-Дени, где президент Олланд находился среди зрителей, наблюдавших за футбольным матчем. Помимо перестрелок и взрывов в ресторанах, трое боевиков проникли в концертный зал театра Bataclan на бульваре Вольтера. Пока более тысячи человек слушали концерт в стиле хэви-метал, нападавшие начали стрелять из автоматов и застрелили всех, кого смогли. Они выстроили в ряд людей в инвалидных колясках в секции для инвалидов и расстреляли их одного за другим. В других местах они бродили по зданию, выслеживая людей, которые лежали раненые или прятались. Одна выжившая молодая женщина написала впоследствии: «Когда я лежала в крови незнакомцев и ждала своей пули, чтобы покончить с моими 22 годами, я представляла себе каждое лицо, которое когда-либо любила, и шептала „Я люблю тебя“, снова и снова, размышляя о самых ярких моментах моей жизни». Мужчины продолжали стрелять в людей по всему театру, пока не прибыла полиция, и тогда боевики привели в действие жилеты смертников. К концу вечера в Париже погибли 129 человек, еще сотни были ранены.

Ответственность за теракты взяло на себя Исламское государство в Сирии. Как и в случае с каждым предыдущим терактом в Европе, континент затаил дыхание и задумался о худшем сценарии. Со временем выяснилось, что преступники были родом из Франции и Бельгии. Но после теракта один из главарей смог благополучно вернуться в Бельгию. Не менее важным оказалось и то, что у одного из смертников на «Стад де Франс» был поддельный сирийский паспорт на имя «Ахмад аль Мохаммад». Официальные лица признали, что человек с таким именем въехал в Европу в качестве просителя убежища за месяц до терактов. Оказалось, что отпечатки пальцев совпадают с отпечатками пальцев человека, который въезжал в Грецию под этим именем в октябре. Человек с таким именем был подобран греческой береговой охраной в начале того же месяца на тонущей лодке, наполненной 70 другими мигрантами. В ноябре он, судя по всему, отправился с острова Лерос через Сербию, Хорватию, Австрию и Венгрию и, наконец, в Сен-Дени. Хотя новости появлялись крайне медленно, уже через год после теракта стало ясно, что большинство парижских нападавших, включая главарей, не только побывали в Сирии, где прошли террористическую подготовку, но и пробирались в Европу и обратно, выдавая себя за мигрантов.

Любой общественный аппетит к таким проницаемым внешним границам начал уменьшаться. Как только стало известно о свободном перемещении террористической ячейки по территории Франции и за ее пределы в ночь нападения, так же уменьшился и аппетит к созданию абсолютно безграничного континента внутри Европы. Однако через два дня после парижских терактов Жан-Клод Юнкер на пресс-конференции в Анталье (Турция) заявил: «Нет никаких оснований для пересмотра политики Европы в отношении беженцев». Он пояснил, что нападавшие в Париже были «преступниками», а не «беженцами или просителями убежища», добавив: «Я хотел бы обратиться к тем в Европе, кто пытается изменить принятую нами миграционную повестку дня. Я хотел бы напомнить им, что нужно быть серьезными в этом вопросе и не поддаваться этим базовым реакциям, которые мне не нравятся». Нравится ему это или нет, но общественные и политические настроения менялись. Если преимущества парижанина, отправляющегося на ночь в Брюссель, всегда были очевидны, то теперь люди осознавали и риски системы, позволяющей бельгийскому мусульманину отправиться в Париж на вечер и вернуться домой позже той же ночью, не подвергаясь опасности. Парижские теракты ускорили процесс быстрого разворота, который уже начался. Норвегия поспешно начала менять свою политику предоставления убежища, а через две недели после парижских событий даже Швеция объявила, что отныне будет вводить проверки на своих границах. Отныне люди, въезжающие в страну, должны будут предъявлять удостоверение личности. Это было объявлено так, будто никто никогда не слышал о подобном. Когда заместитель премьер-министра Швеции, представительница партии «зеленых» Эса Ромсон, делала это заявление, она расплакалась.

В свою очередь, президент Олланд объявил, что Франция находится в состоянии войны «дома и за рубежом». Страна немедленно активизировала свою бомбардировочную кампанию против позиций Исиды в Сирии. Но за границей было легче всего. Сложнее оказалось дома. В стране было немедленно введено чрезвычайное положение, которое сохранялось неопределенное время. После терактов французская полиция провела 168 рейдов по всей стране за два дня. В ходе рейда в Лионе была обнаружена ракетная установка. Рейд в Сен-Дени завершился тем, что женщина подорвала себя с помощью жилета смертника. Один из террористов Bataclan, как оказалось, жил в тени Шартрского собора. Как и после январских нападений на редакции Charlie Hebdo и кошерный супермаркет, французские политики понимали, что в этот момент избирателей волнует вопрос безопасности. Но они также понимали, что французская общественность вполне может задумываться над более глубокими вопросами, связанными с тем, как их страна вообще оказалась в такой ситуации.

Менее чем через две недели после терактов Мануэль Вальс, премьер-министр Франции, заявил, что Франция не примет более 30 000 просителей убежища в течение следующих двух лет. После встречи с канцлером Меркель в Париже Вальс резко заявил: «Это не Франция сказала „Приезжайте!“». В то время как канцлер Меркель продолжала настаивать на важности соблюдения системы квот для каждой страны, г-н Валс заявил журналистам: «Мы не можем больше принимать беженцев в Европе, это невозможно». Позже его офис заявил, что в переводе произошла ошибка, и он хотел сказать, что Европа больше не может принимать «столько беженцев».

Как и в Великобритании и других европейских странах, французская общественность была вправе скептически относиться к подобной риторике и заявлениям. На протяжении десятилетий они слышали одно и то же обо всем, что касалось иммиграции и интеграции. Поскольку процент населения, родившегося за границей, продолжал расти с каждым годом, французские политики, как и их коллеги по всему континенту, соревновались в том, кто будет жестче высказываться по этому вопросу. На протяжении 1970-х и 1980-х годов Валери Жискар д'Эстен, Франсуа Миттеран и их коллеги соревновались друг с другом в том, чтобы казаться более строгими, чем другие, по этим вопросам. В 1984 году Жак Ширак, тогдашний мэр Парижа, публично предупредил: «Если сравнить Европу с другими континентами, то это ужасает. С точки зрения демографии Европа исчезает. Через двадцать или около того лет наши страны опустеют, и независимо от нашей технологической мощи мы будем неспособны ее использовать».