Чтение онлайн

В 1989 году премьер-министр-социалист Мишель Рокар заявил в телевизионном интервью по вопросу о предоставлении убежища, что Франция «не может принять все несчастья мира». Далее Рокар похвастался количеством людей, которых, по его словам, его правительство выдворило из страны, и тщетно пообещал еще больше выдворений в ближайшие годы. Как и Миттеран до него, Рокар сыграл на том, что к тому времени стало ловким предвыборным маневром французских левых в преддверии выборов. Все эти заявления были частью политической игры. Лишь немногие из них имели какое-либо влияние в реальности.

В 1985 году, когда Жан Распай и Жерар Дюмон писали свою статью о том, как будет выглядеть Франция в 2015 году, французские левые при Франсуа Миттеране были в замешательстве. Его переход от крайне социалистической к более свободной рыночной экономической политике стал политической катастрофой, оттолкнув от него профсоюзный класс, который составлял его крупнейший электорат. Левые уже были расколоты на социалистов и коммунистов Жоржа Марше, и в преддверии парламентских выборов 1986 года казалось, что при избирательной системе Пятой республики левые не смогут победить. Опыт президента Миттерана в качестве министра в Четвертой республике научил его маневрировать на выборах, поэтому в середине 1980-х годов он разработал план по уничтожению правых и захвату президентского кресла на выборах 1988 года. План состоял в том, чтобы заставить социалистический парламент принять новый избирательный закон, основанный на пропорциональном представительстве, и обеспечить, чтобы иммиграция стала огромной проблемой.

В этот момент Жан-Мари Ле Пен и его антииммигрантская партия «Национальный фронт» оказались исключительно полезны Миттерану, который позаботился о том, чтобы Ле Пену, которого до этого держали на самых дальних подступах, было предоставлено как можно больше возможностей. Впервые Ле Пен стал получать регулярные приглашения на телевидение, и его поощряли высказывать свои взгляды. Обратной стороной было то, что организованное социалистами антирасистское движение («Touche pas a mon pote») также получило максимальную известность. В процессе Миттеран устроил так, что поврежденные левые создали поврежденных правых. Он знал, что Национальный фронт может только навредить правым и заставить голоса избирателей уходить в другую сторону, и что ни одна правая партия никогда не сможет заключить союз с Национальным фронтом или даже сейчас не осмелится приблизиться к линии Национального фронта по вопросам иммиграции, национальной идентичности и патриотизма. Если бы они это сделали, Миттеран знал, что их тоже заклеймят как фашистов, расистов и предателей ценностей Республики.

План Миттерана настолько хорошо сработал в 1986 и 1988 годах, что он оставался стратегией левых на протяжении всех последующих лет. На каждых выборах сильная позиция Национального фронта оставалась лучшим способом не допустить правых к власти и гарантировать, что правые смогут лишь кивать на проблемы иммиграции и идентичности, не становясь при этом токсичными. Все это время Миттеран и его преемники слева подчеркивали, как жестко они собираются бороться с иммиграцией. Тем не менее, мигрантские общины Франции постоянно росли. В конце концов политики правого мейнстрима также попытались сделать себе имя, заявив о жесткости в отношении иммиграции.

В 1993 году, будучи министром по делам иммиграции, Шарль Паскуа объявил, что Франция закроет свои границы и станет страной с «нулевой иммиграцией». В 1993 году он хвастался предстоящими репрессиями против нелегальных иммигрантов: «Когда мы отправим домой несколько плантаций, даже лодок и поездов, мир поймет это». Но сомнительно, что он верил в это даже в то время. «Проблемы иммиграции стоят перед нами, а не позади нас», — сказал тот же Чарльз Паскуа некоторое время спустя, признавая, что в недалеком будущем десятки миллионов молодых людей в Африке, у которых «нет будущего», скорее всего, захотят отправиться на север. [179]

Французские политические дебаты в эти годы были одновременно уникальными и абсолютно показательными для Европы. На протяжении всех этих десятилетий, вместо того чтобы решать более масштабные проблемы, порожденные массовой миграцией, основные партии Западной Европы концентрировались на мелких, символических вопросах. Иногда это было хвастовство. Иногда это были специально подготовленные «репрессии» против нелегальных мигрантов. По-видимому, считалось, что такие вопросы не только позволят политикам выглядеть так, будто они проявляют особую жесткость, но и выпустят определенное количество общественного пара. Светские традиции Франции привели к тому, что споры о том, как одеваются люди, стали особыми темами для обсуждения.

Первые дебаты по поводу головных платков во Франции возникли в 1989 году, когда школьницы из городка Креил, расположенного к северу от Парижа, начали носить платок в школу, а школа запретила им это делать. В ходе последовавших дебатов тогдашнее правительство рекомендовало отдельным школам самим определять политику в отношении головных платков. К этому вопросу вернулись в 2000-х годах, когда растущая популярность головного платка во французском обществе и необходимость правительства видеть, что оно что-то делает, заставили президента Ширака (в 2004 году) принять закон, запрещающий ношение заметных религиозных символов в общественных зданиях. Французское государство приняло решение о запрете ношения таких символов в государственных школах или судах не потому, что среди французских евреев стало больше людей, носящих киппу, а среди христиан — маленькие крестики на ожерелье. Скорее, это решение было принято в связи с увеличением числа женщин в хиджабах, появляющихся на публике. Понимая, что рост числа носящих головной платок символизирует всплеск консервативных мусульманских настроений, где бы он ни происходил, французское правительство решительно провело черту, пытаясь остановить тенденцию, и решило, что связывать с ней все остальные религии — это достойная жертва.

Несколько лет спустя, в 2009 году, жители Швейцарии поставили, по их мнению, достойный знак в этом вопросе. Поправка к конституции, запрещающая строительство минаретов в стране, была вынесена правительством Швейцарии на плебисцит и одобрена 57,5 % против 42,5 %. В следующем году у преемника Ширака, Николя Саркози, появилась возможность сделать проблему покрытий для полных лиц актуальной. В 2010 году был принят законопроект, который сделал незаконным ношение покрытий на все лицо в общественных местах, таких как улицы и торговые центры. Наконец, летом 2016 года ряд французских городов запретил ношение так называемых «буркини» на своих пляжах. Хотя высший административный суд страны приостановил действие запрета, тема буркини доминировала в новостях августа 2016 года. Одним из городов, запретивших эту одежду (которая обнажает лицо, но не тело), стала Ницца. В своем роде это было дистилляцией французского решения вопросов, возникающих в связи с массовой иммиграцией.

За месяц до запрета буркини в Ницце тунисец Мохамед Лахуайедж-Бухлель въехал на грузовике в толпу людей на набережной, праздновавших День взятия Бастилии. В тот вечер на Английской набережной погибли 86 человек, еще столько же получили ранения. Впоследствии группировка Изис заявила, что террорист совершил нападение в ответ на свой призыв совершать подобные атаки в любой точке Европы. Французское правительство в очередной раз продлило чрезвычайное положение, действовавшее в стране с ноября прошлого года, но характерно, что в течение нескольких недель после такого злодеяния самые громкие общественные дебаты велись вокруг исламского купальника, который был изобретен всего десять лет назад. Заманчиво было зацепиться за такие сравнительные мелочи, потому что все более важные вопросы остались без ответа. Вы можете остановить людей от приобретения автоматов Калашникова, но как остановить их от приобретения грузовиков? Вы можете остановить приток экстремистов в вашу страну, но что делать с экстремистами, которые уже стали ее гражданами?

Бойня в Ницце стала лишь первой из целого ряда нападений, которые происходили практически ежедневно летом 2016 года. В понедельник после нападения в Ницце 17-летний проситель убежища по имени Мохаммед Рияд достал топор и нож в поезде в Баварии (Германия), выкрикнул «Аллаху Акбар» и начал наносить удары по своим пассажирам. Он тяжело ранил пять человек, после чего был застрелен полицией. Выяснилось, что нападавший присягнул на верность Исиде. Также выяснилось, что, хотя он утверждал, что является выходцем из Афганистана, когда просил убежища в Германии, записи его разговоров говорят о том, что на самом деле он был выходцем из Пакистана. Если Франция не умела обсуждать такие вопросы, то Германия оказалась хуже некуда. В ходе публичной дискуссии, последовавшей за нападением на поезд, депутат от партии зеленых Ренате Кюнаст задалась вопросом, почему полицейские в поезде убили нападавшего, а не выстрелили в него, чтобы ранить.

На следующий день некий Мохамед Буфаркуш с криком «Аллаху Акбар» («Аллах — величайший») зарезал француженку и трех ее дочерей (8, 12 и 14 лет) недалеко от Монпелье во Франции, очевидно, за то, что они «нескромно» оделись. Преступник родился в Марокко. Через несколько дней после этого ребенок иранских иммигрантов в Мюнхене Али Дэвид Сонболи убил девять человек в результате стрельбы, начавшейся с семи подростков в ресторане McDonald's. Его мотивы остаются неясными. Через несколько дней сирийский проситель убежища использовал мачете, чтобы зарубить беременную женщину до смерти в Штутгарте, что, как сообщалось, было преступлением на почве страсти. На следующий день другого сирийского просителя убежища, Мохаммада Далила, не пустили на музыкальный фестиваль в Ансбахе (Бавария), потому что у него не было билета. Оказалось, что у него при себе была бомба, начиненная гвоздями и шурупами, которую он взорвал возле винного бара. Чуть более 24 часов спустя двое мужчин, выкрикивавших имя Изиды, вошли в церковь в Руане во время мессы, взяли в заложники монахинь и прихожан и зарезали священника, отца Жака Хамеля. Одна из присутствовавших при этом монахинь рассказала, что двое 19-летних убийц — Адель Кермиш и Абдель Малик Петижан — улыбались, перерезая ножом горло священника, давая ему истечь кровью и записывая, как они скандируют арабские лозунги над его умирающим телом. Последними словами умирающего священника были «Уходи, сатана».