Чтение онлайн

— Я не знаю, почему они так себя ведут, — произнесла Донья в ответ на вопрос, который задал ей Джоссерек. — Да они и сами не знают, я не сомневаюсь в этом. Могу только вообразить себе всю силу этого чувства, которое разбросало их порознь. Они не соберутся, пока не успокоятся — совсем как свора рассвирепевших собак. — Донья поморщилась. — Да, ветер доносит дым их костров. Неужели ты ничего не чувствуешь?

«Раса людей, где нет толп… и нет политики? — подумал Джоссерек, окончательно сбитый с толку. — Невозможно!»

Донья спрыгнула на землю.

— Я пойду к своим мужчинам, — сказала она и оставила его одного.

К вечеру обитатели лагеря начали собираться. Семьи уходили в свои шатры, одиночки собирались парами и уходили в кусты, и доносившиеся оттуда, хотя и приглушенные звуки ясно указывали Джоссереку, каким именно образом они искали там утешения друг у друга — и вовсе не в медовухе, которую пил он сам. Никто не подходил к нему. Ему выделили походную палатку, и с ним, проявляя искреннюю сердечность, делились едой, но все равно он оставался для них чужаком. Он понимал, что это происходит ненамеренно — жители Рогавики понимали уединенность как нечто, само собой разумеющееся. Но от этого легче на душе не становилось.

Но тут его нашла Никкитэй и повторила свое предложение. Едва ли за все время она произнесла хотя бы несколько слов, хотя часто издавала нечленораздельные звуки, и оставила ему на память сеть царапин. Но на это время он смог выкинуть из головы мысли о Донье, хотя иногда нет-нет да мелькали такие мысли, а вскоре уснул.

Утром следующего дня Никкитэй снова пришла и предложила прокатиться верхом.

— Весь этот день, да, наверное, и следующие, люди будут решать, что же им теперь делать, — сказала она. — Будут все взвешивать, беседовать, бродить по окрестностям, спорить, пока солнышку не надоест взирать на них сверху. А ведь мы с тобой уже все знаем, верно?

— Верно. — Он посмотрел на нее, радостно улыбнувшись ей, скрывая свое подавленное настроение. Он знал, был уверен, что ни одна женщина из этой земли не сможет доставить ему удовольствие. Она была на несколько лет моложе Доньи, худощавая, длинноногая, загоревшая на солнце, голубоглазая, светлые волосы были сзади стянуты в конский хвост. Сейчас на ней, как и на нем, была рубашка, брюки и башмаки, а также большое серебряное ожерелье с бирюзой, несомненно, сделанное из материалов, привезенных с юга, но настоящими местными умельцами. — Ты хочешь меня отвезти в какое-то особенное место?

— Да. — Она не уточнила, и он понял, что вопросы, безобидные в любом другом случае, здесь считались неуместными.

Они приготовили двух лошадей, уложили котелки, колбаски, большие лепешки, сушеные яблоки, оружие, после чего покинули лагерь. Ветра не было, воздух был прохладным и влажным; в небе висели серые облака. Не было видно никакой крупной дичи — после того, как охотники, выслеживая их, нанесли урон их поголовью (впрочем, довольно умеренный, если брать по отношению к общей их численности), стада ушли из этих мест. На разбросанных деревьях сидели певчие птички, кролики и сурки двигались в траве, приглушавшей стук копыт.

Через некоторое время Джоссерек сказал:

— Э-э… я никак не пойму, что ты имела в виду, когда сказала, что эти люди долго будут решать, что же им делать. Разве не разумнее созвать Собрание Земель?

Никкитэй удивленно посмотрела на него.

— Им, что ли? Что ты имеешь в виду?

— Я думал, они будут… — Он вдруг вспомнил, что не знает, как сказать по-рогавикиански «голосовать», и нерешительно закончил — Они либо отправятся на Собрание Земель, либо останутся в Херваре. Я прав?

— Все Братство? — Никкитэй нахмурилась, обдумывая его слова. Ей недоставало опыта Доньи, которая видела другой мир, лежавший за этой долиной. Однако она была далеко не глупа. — Да. Понимаю. Случится вот что. Большинство станут интересоваться мнением других, чтобы помочь в принятии решения. И в некоторых случаях, конечно, благодаря семейным связям или чему-то подобному, они смогут поступать вопреки собственным желаниям. Но могу сказать тебе, что главное уже решено, лишь некоторые оставят Хервар — либо для того, чтобы с нами направиться прямо в Громовую Котловину, либо чтобы оповестить другие кланы.

— Короче говоря, — понял Джоссерек, — каждый будет решать сам за себя.

— А как же иначе? Оставить землю, когда ей угрожает опасность, даже на несколько недель? Немыслимо! Я тоже хотела бы остаться и убивать захватчиков — как Донья и как все здесь, — если бы не это сообщение, которое нужно передать другим, если бы не это собрание, но все равно останется достаточно защитников.

— Но… неужели они не хотят высказаться на Собрании Земель?

Никкитэй покачала головой, то ли смеясь, то ли сердясь.

— Ты снова о том же? Что они могут сказать? Да и что мы сами можем сказать в Громовой Котловине, кроме того, как обстоят дела — главным образом, ты и Донья — чтобы помочь им вынести решение. — Никкитэй остановилась на несколько секунд, подбирая слова. — Естественно, люди будут обмениваться мыслями. Для этого и созываются Собрания Земель и Кланов, неужели ты этого не знаешь? Чтобы узнать новости, обменяться мыслями, да еще поторговать, повидаться со старыми друзьями и приобрести новых, повеселиться, возможно, найти брачных партнеров…

Неужели он действительно разобрал нотку легкой зависти в ее голосе? Наверное, он ошибается, решил Джоссерек. Общество не давило на какую-либо женщину, принуждая ее выйти замуж, а в положении незамужней были свои преимущества.

Джоссерек был в смятении. Ударив кулаком по седлу, он воскликнул:

— Неужели у вас нет никакого представления о… сотрудничестве, в большем масштабе, чем совместная охота?

— А зачем?

— Чтобы вас не уничтожили. Вот зачем!

— Ага, наши большие отряды уже собрались и выступили навстречу захватчикам.

— И если вы побеждали раньше, то за счет одного только численного превосходства, безрассудно жертвуя своими людьми. Если бы у вас были обученные отряды, которые подчинялись бы приказам…

Казалось, Никкитэй смешалась.

— Как такое возможно? Разве люди — прирученные животные? Неужели их можно запрячь в одну упряжку, как лошадей? Неужели они подчиняются воле других, как собаки? Если их поймают, а потом освободят, неужели они вернутся в неволю, как ястребы?

«Да, да и да! — мысленно ответил Джоссерек. Он до боли стиснул зубы. — Человек был первым из прирученных животных. Вы, жители Рогавики… В какую форму вылилось ваше самоприручение? Это фанатическое, бездумное убийственное принуждение убивать тех, кто вмешивается в их дела, не считаясь ни с какой осторожностью или интересом к чужим делам или же…»