Чтение онлайн

— Он сам признался. Точнее, проговорился. Во время одного из полугипнотических сеансов внушения.

Первый диверсант рейха с силой рубанул ребром ладони по стоявшему рядом карточному столику и резко поднялся, заставив профессора — лагерный номер 1378213 — испуганно отшатнуться.

— Хорошо, он проговорился. Мы знаем, что было на самом деле. Но что дает нам это признание? — коршуном навис над ним Скорцени. — Я имею в виду истинное перевоплощение Имперской Тени в фюрера. Соображайте, доктор, соображайте!

— Кроме одного — возможности запугивать повторным арестом за личное оскорбление фюрера.

— Если мне понадобится повесить, — вырвал Скорцени из рук профессора папку-досье, — я ,повешу его даже за то, что он боготворил фюрера, но при этом слишком перестарался.

Несколько минут он горячечно метался, переводя взгляд с одной бумажки на другую, сгреб и швырнул на столик два конверта с фотографиями. А еще через несколько секунд, проткнув одну из бумаженций заскорузлым ногтем, воскликнул:

— Ну вот же оно, дьявол меня расстреляй!

— Что? — робко потянулся к папке «лагерный номер 1378213».

— А то, что на самом деле он всегда был бонапартистом. И рожа его, — рассыпал по столу с десяток фотографий, — вполне позволяла мнить себя Бонапартом, подражать Великому Корсиканцу, видеть себя под его короной. Что вы гипнотизируете меня, профессор?! Ждете, когда, по примеру этого идиота, я тоже начну закатывать под лоб белесые глаза, слюнявить челку и, вскидывая руку, орать «хайль Гитлер»?! Чтобы затем предложить меня на роль Имперской Тени?

— Он действительно бонапартист, но ведь нам нужна тень фюрера, а не Наполеона. Одной из целей моих сеансов внушения как раз и было вывести его из маниакальной струи бонапартизма и подвергнуть влиянию личности фюрера.

— Мне стыдно за ваш научный титул, профессор. Вам что, неизвестно, каким способом и на каких основаниях из Шикльгрубера создавали образ нынешнего фюрера Великогерманского рейха?

— «Создавали»? Образ фюрера?

Открыв от ужаса рот, бывший узник трех концлагерей ошалело покачал головой.

— Так вот, — не обращал внимания на его реакцию Скорцени, — лепя этот образ, исходили именно из того, что кумиром Адольфа Шикльгрубера являлся Бонапарт. И что тот безбожно стремился да и сейчас стремится уподобиться ему. Вам что, неизвестно, откуда у фюрера, а затем и сотен его подражателей да последователей появилась эта знаменитая челка? Тогда не поленитесь, взгляните на один из портретов Бонапарта. «Тенью Великого Корсиканца» фюрера, конечно, не назовешь. Челка тоже имеет свои особенности. Но начиналось-то все с того же, с чего начинали все «наполеоны», выстрелянные гестапо по вашим дурацким психушкам.

— Бонапартист? И это Гитлер — человек, погубивший Францию? — дрожащим спазматическим голосом пробормотал профессор. — Я не знал этого. Почему же никто из личных врачей фюрера не пожелал сказать мне об этом?

— В таком случае можете считать, что перед вами тот самый «личный врач» фюрера. Его тень и его сотворитель. А теперь убирайтесь вон! С Зомбартом, этим фюреронедоноском я побеседую сам.

Они проснулись, когда солнце уже клонилось к закату. Огромный огненный шар его поджигал вершину дальнего, возвышающегося над низинным лесом холма и медленно врастал в него, становясь похожим на шипящую лаву вулкана.

Сарай, в котором беглецы нашли себе приют, стоял над крутым склоном широкой речной долины, и, поднявшись первым, Беркут не спешил будить Арзамасцева, а молча, заколдованно просматривал исполосованную валками неубранного и уже почерневшего сена до- [32] лину; редкий, вспыхивающий факелами крон березовый лес; ожерелье миниатюрных, окаймленных невысокими травяными берегами озер.

На рассвете, пробираясь сюда, Беркут не успел да и не мог рассмотреть этот скрытый под пеленой тумана пейзаж, и теперь любовался им с таким удивлением, словно проснулся в ином мире. А может, и не проснулся, может, все это еще только снится ему в непривычно сладком сне «лагерного ангела».

Сарай доживал свой век в стороне от села, не примыкая ни к одной из двух близлежащих усадеб, и решение беглецов спрятаться в нем было сущим безумием. Если бы немцы вздумали прочесать село, они прежде всего нагрянули бы сюда.

Еще более безрассудным казалось сейчас Беркуту то, что, едва взобравшись на сеновальный чердак, они, не установив дежурства, сразу же уснули и почти десять часов проспали безмятежным детским сном.

— Что там, лейтенант? — услышал он позади себя встревоженный голос Арзамасцева.

— Пока ничего.

— Немцев не наблюдается?

— Проспали мы с тобой немцев. Могли проснуться уже в гестапо.

— Брось: «проспали». Наведывались разве?

— Долина пока безлюдная. Село тоже вроде как вымерло. Но что-то не нравится мне весь этот божественный уголочек.

— Ну, тебе, лейтенант, не угодишь.

Прошелестев сеном, Арзамасцев подполз к противоположной стенке чердака, в которой тоже зияла дыра, и в ту же минуту воскликнул:

— Господи, вон же они!

— Кто? — не понял Беркут.

— Кто-кто?! — понизил голос. — Фрицы, кто же еще?

— Брось, ефрейтор, — с поразительным спокойствием отмахнулся Беркут, не двинувшись с места.

— Ну что, что «брось»?! Вон они! Сюда идут! Девица их какая-то ведет. Очевидно, из ближайшего дома. Выследила, стерва тифозная...

Все еще не веря Арзамасцеву, Беркут перепрыгнул через проем на ту сторону чердака, где он находился, и почувствовал, что душа его оборвалась от страха: «Немцы, мать их!» Но что это? Один вермахтовец подталкивает девушку то рукой, то стволом автомата, второй, чуть прихрамывая, бредет позади и посмеивается. Да ведь они ведут ее сюда, чтобы... Точно. Жеребцы даурские. Он уже не сомневался, что мысли немцев заняты сейчас чем угодно, только не поисками сбежавших пленных, о которых, наверное, и не слышали.

— Что ты молчишь, лейтенант? — основательно занервничал ефрейтор. — Чего ждем? Рвать отсюда надо, во всю прыть.

— Поздновато, — незаметно ухмыльнулся про себя Беркут. — Заметят.

— А здесь что, не заметят?

Тем временем у крайнего двора, на той же тропинке показалась женщина в куртке, длинной юбке, с распущенными волосами. Молитвенно сжав руки у подбородка, она молча смотрела вслед солдатам и девушке, очевидно, не решаясь выдавать своего присутствия.

— Вооружись прутом, — тронул Беркут Арзамасцева за плечо. — Останешься на этой стороне. Засядь у пролома, чтобы через щель видеть, что делается и в сарае, и во дворе. Я с ножом — у стенки напротив. Часовых когда-нибудь снимал?