Чтение онлайн

Последние метры, отделявшие его от ближайших кустов, он уже прополз, забился в чащобу. Бежать ему было трудно. Крамарчук почувствовал это еще у оврага. Отлежаться бы день-другой, отлежаться бы... Если бы не предательство хозяйки.

— «Права»? Но ничего такого я не говорила, — тяжело выдохнула Мария. В отличие от сержанта, у нее еще хватило силы проскочить первую кустарниковую рощицу. Осела она уже нlb полянке.

— Не говорила, так подумала. Будь с нами лейтенант, все сложилось бы удачнее. Знаешь, если по правде, я всегда завидовал Громову. Он — лейтенант, комендант дота, командир отряда... А чем я, черт бы его побрал, хуже? Но вот остался без него и понял: даже если бы он не был офицером, я бы все равно считал его. командиром. И просил бы стать им.

Крамарчук лег на спину, раскинул руки и затих.

— Поднимись! Сядь! — потребовала Мария. — Земля холодная. А ты и так вон...

— Зато доживу до утра. И до заморозков. А ведь решил было: все, конец. Слушай, не успел спросить: чего это вы обе ревели, там, в хате? Я думал, ты ее, гадину, прикончишь.

— Фотографию показала. Мужа и сына. Обоих в тридцать седьмом арестовали. Несчастная, озлобленная жизнью баба. По сути, такая же несчастная и озлобленная, как и я.

Крамарчук хотел рассмеяться, но сумел выдавить из горла лишь какое-то жалкое подобие детского смешка. Мария — «несчастная, озлобленная баба»! Уму непостижимо!

— Да поднимись ты, наконец! Рядом деревце. Прислонись к стволу.

Сама Кристич тоже подползла к деревцу и села по другую сторону. Теперь их разделял только этот дрожащий под натиском тел тоненький ствол осины.

Луна изощрялась вовсю. Она светила так, словно способна была отогреть землю, восполнив своим сиянием все то тепло, которое уже не в состоянии давать осеннее солнце. А тем временем выстрелы все приближались и приближались, долетая то со стороны леска, то со стороны села. Три из них прогремели совсем рядом, в долине.

— Да не уймутся они, — не выдержала Мария. — Нужно уходить, Николай. Боюсь я.

Никогда раньше он не слышал из ее уст этого слова: «боюсь». Ни в доте, ни потом, в приднестровских лесах. Будь здесь Громов, она, наверное, и сейчас не решилась бы произнести его.

— Слишком светло. Трудно будет уходить, — снова заговорила Мария и, по-старушечьи покряхтывая, стала медленно подниматься, держась рукой за пошатывающийся ствол деревца.

— По этой проклятой луне хочется пальнуть, как по прожектору. Помнишь, как немцы устроили нам «лунное сияние» во время блокады дота?

— А вот в доте мне не было так страшно. Наверно, сумела смириться с мыслью о неминуемой гибели. Может, потому, что там был весь наш гарнизон. Все, подъем, сержант, подъем!

Оглянувшись через плечо, Крамарчук видел, как медсестра устало брела ольшаником. Девичья фигура при свете луны! Если бы не эта пальба! Сержант понимал, что запас времени иссяк, нужно подниматься, но не хватало воли заставить себя сделать это. Все, что с ним происходило, он воспринимал сейчас, как во сне. Только одно ощущение оставалось совершенно реальным: боялся, что так и не найдет в себе силы встать. И, что еще страшнее, потеряет сознание. Эта странная слабость, тошнота. Уплывающая из-под ног пронизывающе холодная земля...

Мария уже скрылась из виду, а он все сидел и прислушивался к какому-то только ему понятному зову собственного бессилия, отчетливо осознавая, что никакая угроза, никакой страх не способны заставить его подняться.

...А двинуться в путь его вынудила пуля, срезавшая ветку прямо над головой. Пуля, очевидно, была шальная. Но если бы в ту минуту он подхватился... Если бы подхватился — она точно так же срезала бы его самого. Только уже под корень.

Крамарчук прополз несколько метров и только тогда решился оторвать руки от земли. Оглянувшись, он увидел, что на суку что-то висит. «Карабин Марии», — догадался он. Медсестра просто-напросто забыла о нем. Вернуться и взять его уже не было никаких сил. Однако сработал инстинкт окруженца, алчно подбирающего любое оружие, любой завалявшийся на месте боя патрон. Все могло пригодиться, решительно все! Не сегодня, так завтра.

«Интересно, чем это кончится, будь оно проклято? — горестно раздумывал он, с трудом двигая отяжелевшими ногами. Он давно мог настичь Марию, но не спешил делать это. Одному ему легче шлось, а главное, свободнее думалось. — Подвернулось бы еще двое хлопцев, хотя бы двое. Забрались бы в лес, построили землянку, обжились... И “опекали” бы окрестные дороги... Вот только где теперь найдешь этих двух-трех мужичков-гайдуков? К осени небось поза-бивались в села, хутора, поближе к вдовам-солдаткам. Днем в погребке или в стожке, а по ночам — под боком у баб. Поустраивались, дети архангеловы! Хоть ругай, хоть завидуй».

Под утро Зомбарта разбудил непривычный шум в коридоре. Едва проснувшись, он мгновенно включил светильник и настороженно прислушался.

— Где этот кретин?! — донесся до него знакомый голос гаупт-штурмфюрера Гольвега. — Я вас спрашиваю, штурманн [33] , где этот ублюдок, возомнивший себя фюрером?!

— Он там, в спальне графа, — дрожащим голосом ответил охранник, которого еще два часа назад Зомбарт угощал коньяком. Опустошив рюмку, тот щелкнул каблуками и, понизив голос, произнес: «Весьма признателен, мой фюрер».

Это было молвлено так искренне, что впервые после третьей пластической операции Великий Зомби сказал себе: «Какого черта?! Неужели я в самом деле не способен сойти за фюрера? Ведь мог же поверить в свою фюрерскую звезду жалкий ефрейтор. Я-то, как-никак, дослужился до лейтенанта СС. И уж во всяком случае не настолько глуп, чтобы не быть в состоянии сыграть «вождя нации».

— Ах, он уже в спальне графа?! — неистовствовал тем временем Гольвег. — Почему вы не предложили ему спальню кайзера?

То, что произошло дальше, совершенно не укладывалось в сознании человека, уже привыкшего к тому, что судьба уготовила ему величие Имперской Тени* Ворвавшись в спальню, трое громил-эсэсовцев вышвырнули его из постели и пинками выгнали в коридор.

Но что, что произошло?! — растерянно спрашивал Зомбарт, пока прикладами и пинками его угоняли все дальше и дальше от теплого ложа. — Кто отдал приказ? Я ведь все, как надо... Я ведь старался.

Уже у двери, выводящей на площадку второго этажа, Гольвег ухватил его за загривок и, с силой потерев лбом о косяк, прорычал:

— Ты, мразь! Тебе представлялась священная возможность послужить рейху, изображая из себя двойника фюрера. Над твоей рожей колдовали лучшие хирурги. Лучшие портные шили на тебя мундиры. Перед тобой тянулись ничего не подозревающие офицеры СС. И после всего этого ты, гнида, побрезговал своим долгом перед фюрером!

— О чем вы, господин гауптштурмфюрер?! — в ужасе уставился на него Зомбарт, превозмогая саднящую боль в растерзанном лбу. — Кто мог сказать вам такое? В конце концов, по чьему приказу?.. Мной занимается лично Скорцени.