Странствия Франца Штернбальда
Шрифт:
Рустичи встал и поднял наполненный бокал.
— Прежде всего, — воскликнул он, — выпьем за гордость Тосканы, за самого великого человека, какого рождала когда-либо флорентийская земля, за великого Микеланджело Буонаротти!
Все сдвинули бокалы и каждый крикнул: «Да здравствует Буонаротти!»
— Жаль, — сказал Андреа, — что наш безумный Камилло покинул нас и шатается где-то по Риму, он сейчас произнес бы подходящую к случаю речь.
Звонкое пение фанфар сопровождало каждую здравицу, а когда они смолкали, из отдаленного уголка сада доносились звуки флейт и валторн. Красотки развеселились, разгорячившись, они сняли с себя покрывала и вуали, распустили уложенные в хитроумные прически локоны, обнажили грудь.
Франц сказал:
— Только художнику дано подлинное и благороднейшее наслаждение миром и его радостями, он открыл великую тайну претворения всего сущего в золото. Италия — страна, где певчих птиц вдохновляет сладострастие, где каждый тенистый уголок напоен ароматом любви, где каждому ручейку заповедано весело журчать о блаженстве. На далеком севере сама радость оборачивается жалобой, люди там не смеют схватить пролетающего ангела за огромные золотые крылья и стянуть его вниз.
Девушка, сидевшая напротив, бросила Францу в лицо букетик цветов, украшавший ее белоснежную грудь, и воскликнула:
— Друг мой, вам следовало бы стать не живописцем, а поэтом, тогда бы вы любили и ежедневно выражали свою любовь новым сонетом.
— Сделайте меня своим возлюбленным, — ответил Штернбальд, — и, возможно, вам удастся меня вдохновить, А эти цветы я сохраню на память о вашей красоте.
— Цветы увядают, — сказала девушка, — сладостный источник их аромата иссякает, опадают лепестки, головки поникают; столь же преходяще и все, что зовется прекрасным.
Вдохновленный этим удивительным обществом, цветами, красивыми девушками, музыкой и вином, Франц встал и запел:
И зачем пенять нам на цветок, Рассыпающийся в прах, И на то, что слишком краток срок Трепетного пламени в очах. Мечемся, мечтая, что обрящем Нашу жизнь, которая прошла, Но любовь гнездится в преходящем, В долг она берет свои крыла. Но скажите, разве счастье Оценил бы человек, Если бы в своем бесстрастье Обретал его навек? Пусть разлука преодолена, И не смеет прерывать измена Обаятельного плена, Словно смерть влюбленным не страшна, Ах, грозят им вечные оковы, И любви наносится урон, Так как пишет время свой суровый И непререкаемый закон. Вот на что мы негодуем, Перед чем весь век дрожим, Так что каждым поцелуем, Словно жизнью, дорожим.Когда он допел до конца, ему стало стыдно, что он так захмелел, но Рустичи воскликнул:
— Итальянцы, смотрите, немец посрамил нас! Этак он отобьет у нас всех наших красоток!
Андреа воскликнул:
— К счастью, я еще холост, не то я очень бы беспокоился за свою благоверную. Но взгляните на него, теперь он сидит с таким надутым видом, точно собирается произнести надгробное слово. Право, он напоминает мне моего учителя Пьеро ди Козимо {57} ; того вечно терзали мрачные мысли, он безмерно боялся смерти и жил в беспрестанном страхе перед какими-то диковинными призраками, и в то же время услаждал себя воистину прелестными, я бы даже сказал, легкомысленными мечтаниями.
57
Пьеро ди Козимо (1462—1521), собственно Пьеро ди Лоренцо, флорентийский художник, ученик Козимо Розелли. Среди работ Вакенродера (в «Сердечных излияниях…») — статья «О странностях старого художника Пьеро ди Козимо из флорентийской школы», написанная по Вазари.
Рустичи сказал:
— Пьеро ди Козимо несомненно был один из удивительнейших людей, какие когда-либо жили на земле, картины его нежны и одухотворены сладострастной прелестью, сам же он был подобен узнику, заключенному в себе самом, лишь рука его вырывалась из темницы и, казалось, не имела ничего общего с человеком, которому принадлежала. Искусство его гуляло на зеленом лугу, а в это время фантазия его призывала смерть и изощрялась в создании диких и мрачных масок.
Тут разговор художников прервался, его заглушила болтовня молодежи, обсуждавшей городские сплетни. Та бойкая девица — ее звали Лаура — рассказывала чрезвычайно забавные истории о своих соседках в городе, и никто, кроме Франца, не находил в них ничего неприличного. Сидя напротив, она не сводила с него своих черных глаз; при каждом резком движении, когда она наклонялась, прекрасная грудь ее обнажалась еще больше, руки были оголены и ничто не скрывало их округлости и белизны. Ленора почувствовала укол ревности и тоже обнажила руки, чтобы показать, что они не уступают рукам соперницы, остальные девушки засмеялись.
С каждой минутой все живее делалась беседа. Кто-то предложил спеть, и Ленора с Лаурой под тихий аккомпанемент исполнили известный в те времена дуэт.
Л е н о р а «Меня любимый покидает, Очами ты его пленила, Красавца ты переманила; Так в жизни прелесть побеждает. Снедает Меня печаль, и я бедна; Что мне цветы, что мне весна!» Л а у р а «Но вдаль влечет его тревога, Томит непостоянный нрав; Он торжествует, проиграв; Я слишком для него убога; Подмога Нужна мне, Верность, в эти дни. Верни любимого, верни!» Л е н о р а «Когда в разгаре первой пляски Роскошно зыблются колени И, проводницы вожделений, На них красуются подвязки, Для ласки Ты, Верность вечная, нужна, А без тебя Любовь страшна». Л а у р а «Нет, он прельщен твоею лаской, Ему твоя сияет грудь; К тебе всегда найдет он путь, Забыв меня с моею пляской; С опаской Былые вспоминаю дни, Ты, Верность, хуже западни». О б е «Не надо Разлада; Досада Напрасна. Всечасна Измена, Прельстила Светила; Вот сцена Печали. Вы верных, Примерных, Встречали? Едва ли… Так будем счастие делить. Зачем соперницу хулить? Нам зависть лучше отдалить. Лобзанья, Терзанья, Награды, Отрады, Забаву, Отраву, Дары, наказанья, Приветы, лобзанья Ни с чем не сравним; Он дорог обеим, И мы не робеем, Наш клад мы храним; Совместно владеем Любимым злодеем, А врозь не сумеем Одерживать вечно победу над ним».Обе девушки выказали в этом жарком состязании непередаваемую прелесть, сопровождая пение мимикой, и подмигивая сладострастно и зазывно; когда они допели до конца, все застолье бурно захлопало в ладоши. У юноши, который привел Лауру на праздник, испортилось было настроение, он замкнулся в молчании. Но вскоре общее веселье снова захватило его.
Андреа и Франческо сидели поодаль под деревом и вели серьезный разговор; оба были разгорячены вином.
— Ты не понимаешь меня, — говорил Рустичи со страстной убежденностью, — тебе не дано постичь смысл того, что я делаю, но я все равно не оставлю своих усилий. Знай, мой милый, что все великое дается нам в откровении, и если мы удостоены своими чувствами постичь это великое, некий дух вдруг снизойдет на нас извне и проникнет нас своим влиянием. Так же обстоит дело и с возвышенным искусством алхимии.
Андреа отвечал спокойнее:
— На мой взгляд, ты слишком многого ждешь от знаков и их удивительных, непостижимых сочетаний, я этого не понимаю и никогда не пойму.
— Вот погоди, я закончу, — горячился Франческо, — и эти сочетания перестанут выглядеть удивительными, все будет ясно и просто. Пусть нас не отпугивает кажущийся хаос, на самом деле через эти буквы, эти непонятные иероглифы к нам обращается сам миропорядок — обращается словно бы запинаясь или же издалека. Стоит лишь набраться отваги и подступиться поближе, как каждый знак станет понятнее, и удивляться мы будем лишь нашему прежнему непониманию. Не иначе как добрый дух вложил в уста Штернбальда слова о том, что под рукой художника все превращается в золото. Как тяжелы первые шаги во всяком искусстве! И разве не все в этом мире претерпевает превращения, и из нерасчлененной массы не выкристаллизовываются иные, невиданные вещества? Почему с металлами должно быть не так? Да ведь во всей природе разлиты некие благодетельные силы, духи, что рождают лишь редкостные диковины и существуют окруженные атмосферой неразрешимых загадок; точно так же, как человек все уподобляет себе, если не делает равным, так эти духи, соприкасаясь с разными стихиями вокруг себя, пусть самыми враждебными, пусть всецело принадлежащими серой обыденности, преобразуют эти стихии в чудо. Для того чтобы воздействовать на этих духов, мы должны в них верить; когда ты пишешь картину, ты вверяешься вдохновению, а между тем, не знаешь, что это такое и откуда оно берется, ты погружаешься в некую духовную атмосферу — и вот оно приходит; мы сами должны привлекать к себе духов, стремиться впитать их внутренним дыханием нашей души, наше сердце должно притягивать их, как магнит, и тогда — такова уж их природа! — одним своим присутствием они будут творить непостижимые чудеса.
Андреа не успел ответить: громкий звук фанфар прервал их странный разговор.
— Наша песня настроила вас на серьезный лад, — лукаво обратилась к ним Лаура. — Это не входило в наши намерения.
— Простите, — ответил гостеприимный Рустичи, — я не во всем властен над своею душой, а сладкие звуки музыкальных инструментов или голос певицы всегда навевают на нее меланхолию. Я часто спрашивал себя: откуда это? Почему? Сам не могу отдать себе отчет.
— Наверное, они напоминают вам о чем-нибудь печальном, — сказала Лаура.
— Нет, не в этом дело, — продолжал художник. — Напротив того, мне становится очень хорошо; радость, что прежде была скована, словно пленный орел, вдруг храбро и весело расправляет крылья. Я чувствую, как рвется цепь, удерживавшая меня на земле, направляю свой полет за облака и лечу над горными вершинами навстречу солнцу. Но теперь я перестаю различать краски внизу, все сливается, и пестрый мир подо мной утрачивает свое многообразие. Я свободен; но мне мало одной свободы, я возвращаюсь, потом вновь взмываю ввысь. Какие-то голоса словно бы напоминают мне, что прежде я был не в пример счастливее и что я должен надеяться на возврат этого счастья. Не то чтобы мне говорила об этом сама музыка, но я воспринимаю ее как отрывочные звуки из прежнего утерянного мира, который весь был музыкой, нераздельной, слитой в единое благозвучие, воплощением счастья, музыкой, возносившей дух мой на мягких лебединых крыльях, в то время как теперь сладчайшие звуки ранят его, точно камни, заставляя вновь и вновь ощущать и оплакивать свое несчастье.