Чтение онлайн

— Почему никто из убитых негодяев не стал призраком и не является нам? — Леон наконец сформулировал взволновавший его вопрос. — Мог, например, Жиль Тома вселиться в свою собаку и начать нападать на жену и дочь?

— Это хороший вопрос, — протянула Эжени. — И я не знаю на него ответа. Единственное, что я могу сказать на этот счёт: я верю в высшую справедливость. Бог позволил Филиппу Тома стать призраком и вселиться в козла, чтобы покарать своего отца, но он не позволит Жилю и с того света мучить жену и Розу. Здешняя магия воскресила Агнессу Сенье, но она не воскресит священника-убийцу. Не знаю, куда после смерти попали Тома, отец Клод и Турнье, но их душам место в аду или в чистилище, а не в наших краях. Они не станут бродить бесплотными духами по земле… по крайней мере, я хочу в это верить.

— Мне бы тоже хотелось верить, — признался Леон. — А ещё мне бы хотелось больше узнать о вашей силе. Насколько она велика?

— По-разному, — девушка слабо усмехнулась. — Сегодня, например, я потратила огромное количество магии для спасения Катрин, а это значит, что в ближайшее время я и свечу зажечь не смогу. Имею в виду, что не смогу зажечь свечу щелчком пальцев, — пояснила она с кривой улыбкой.

— Но ваша сила может не только исцелять, верно? Она может быть и опасной? Именно поэтому вы не оставили меня тогда в лесу и не бросились за помощью — вы готовились к схватке с Жилем Тома, если бы он убил меня. И поэтому вы в одиночку отправились в церковь к отцу Клоду — вы его не боялись, вы хотели его покарать!

— Как вы догадливы, — всякая улыбка исчезла с лица Эжени. — Что ж, вы правы. Моя магия действительно может быть опасна. И я расскажу вам, насколько она опасна. А там вы уж сами решите — оставаться со мной до самого конца или уезжать прочь, к сестре и её друзьям.

И Эжени закрыла глаза, медленно погружаясь в одно из самых страшных своих воспоминаний.

Эжени де Сен-Мартен довольно рано узнала, что она отличается от других детей. Ещё совсем маленькой девочкой она открыла, что может поднимать в воздух предметы, не прикасаясь к ним. Впрочем, когда она рассказала об этом родителям, те лишь посмеялись, а её слабые попытки доказать им, что она и вправду что-то может, не принесли никакого результата. Впоследствии Эжени поняла, как сильно ей тогда повезло, ведь неизвестно, что бы сделали отец и мать, узнай они правду. Строго-настрого запретили ей пользоваться магией и даже думать об этом? Отправили бы дочь в монастырь? Заперли бы её в замке и обращались бы с ней как с пленницей?

Первые проблески магии то вспыхивали, то угасали, и Эжени уже никому об этом не рассказывала: сначала из боязни, что волшебство снова пропадёт, когда она попытается продемонстрировать его посторонним, потом из страха, что её сожгут на костре или бросят в воду с жерновом на шее. Она росла, и способности её принимали всё более причудливые формы. Цветы порхали и кружились под её пальцами, как бабочки, книги открывались и закрывались по велению её руки, свечи вспыхивали и гасли сами по себе. В те годы Эжени редко бывала в лесу, особенно одна, но во время редких конных прогулок с отцом она старалась впитывать в себя лесной воздух, его запахи, пение птиц и шелест листвы, в такие моменты ощущая особую связь с этим местом.

После первого лунного кровотечения магия стала иной. Появились сны, порой волнующие, а иногда пугающие; появились способности к исцелению и снятию боли, своей и чужой (своё умение исцелять других она испробовала на найденных в лесу раненых птицах, приболевших лошадях из замковой конюшни и хромых бездомных собаках). Эжени много читала, собирала все имеющиеся в библиотеке книги, хоть как-то связанные с колдовством, целебными растениями, нечистой силой и местными поверьями, и целые дни, а то и вечера проводила в чтении, свернувшись в кресле, подобрав под себя ноги и закутавшись в плед. Мать вздыхала, что она испортит себе глаза, отец звал её на прогулку, но для их дочери в эти дни не было ничего важнее очередной истории про оборотня, призрака или лесного пастуха.

Ей было семнадцать лет, когда однажды летом в замок прибыл погостить Антуан де Лавуаль, сын одного из старых сослуживцев отца. Антуану было чуть за двадцать, он был вторым сыном своего отца и не мог претендовать на наследство, но ничто не мешало ему просаживать отцовские деньги в трактирах и борделях. Эжени этого, разумеется, никто не говорил, но она, переступив через правила приличия, подслушала разговор своих родителей. Мать беспокоилась, называя Антуана мотом, утверждала, что он успел натворить немало бед в Париже, из-за чего ему и пришлось вернуться в провинцию. Отец возражал, что у их дочери вряд ли ещё будет такой шанс, а ветреность — не беда, со временем юноша остепенится.

«Они решили найти мне жениха», — со вздохом подумала Эжени, отходя от двери и бесшумно поднимаясь в свою спальню. Решение родителей выдать дочь замуж не пугало её — замужество виделось ей чем-то очень далёким, едва брезжащим в тумане и совершенно неспособным повлиять на её нынешнее существование. Она мечтала о замужестве, будучи ещё совсем маленькой, но с тех пор было прочитано слишком много книг и подслушано слишком много разговоров, и Эжени поняла, что муж — это не прекрасный принц на белом коне, дарящий тебе розы и слагающий баллады, а мрачный незнакомец, храпящий в постели, ковыряющийся в зубах и не упускающий случая изменить тебе. В браке её ждёт только беспрестанное рождение детей да хлопоты по хозяйству, и ещё повезёт, если удастся мирно ужиться с мужем, как это удалось её матери. Словом, замужество совсем не прельщало Эжени, и она уже начала всерьёз подумывать об уходе в монастырь, когда Антуан де Лавуаль прибыл в замок.

Он действительно был красавцем — высокий, стройный, черноглазый и чернокудрый, с ослепительно белыми зубами, о которых он заботился, постоянно жуя мяту. Кроме того, Антуан прекрасно ездил верхом, метко стрелял, неплохо фехтовал и получил хорошее образование благодаря своему отцу. Он мог поддержать светскую беседу за столом, отвесить комплимент даме, прочитать стихи, как он утверждал, написанные им самим, и за неделю, что он гостил у шевалье де Сен-Мартена, успел полностью покорить и его, и его супругу.

Что же касается Эжени, то её не покидало ощущение какой-то неясной тревоги. Антуан был слишком хорош, чересчур хорош, и это вызывало у неё опасения, ведь издавна известно, что если что-то идёт хорошо, то вскоре всё пойдёт не так. К тому же молодой человек проявлял к ней очень мало интереса и всем своим видом давал понять, что не намерен жениться ни на Эжени, ни на ком-либо ещё. Мать советовала девушке перестать быть букой, улыбаться и предстать перед де Лавуалем во всей красе, Эжени же казалось, что родители пытаются продать её, как дорогую куклу, и это злило её. Она не могла заставить себя улыбаться, когда ей этого не хотелось, и всё больше времени проводила либо в своей спальне, либо в библиотеке, избегая общества гостя.

В тот день она решила в кои-то веки выбраться из замка и проехаться по окрестностям. «Никакого леса, только холмы», — наставлял её отец, и Эжени, как послушная дочь, направила лошадь (тогда у неё ещё был не Ланселот, а гнедая кобыла с белым пятнышком на лбу и нехитрым именем Звёздочка) прочь от леса, чтобы избежать таящихся в нём опасностей. Она рысью пронеслась по склону холма, доехала до небольшой рощицы и уже собралась поворачивать назад, как вдруг сзади послышался дробный перестук копыт, и к ней на своём великолепном вороном жеребце подлетел Антуан де Лавуаль.

«Ну вот, теперь опять нужно будет выслушивать его длинные речи и пытаться быть учтивой», — Эжени закатила глаза, разворачивая кобылу. Антуан подъехал почти вплотную, придержал коня и галантно поклонился, взмахнув шляпой.

— Мадемуазель де Сен-Мартен, какая встреча! В последнее время вас нечасто можно увидеть в замке. Вы прячетесь от меня?

— Нет, сударь, я просто занимаюсь своими делами, — как можно более вежливо ответила Эжени, раздумывая, нельзя ли развернуть лошадь и просто умчаться отсюда, забыв про все законы гостеприимства.