Чтение онлайн

Из этого, с одной стороны, а с другой стороны - из сказанного выше, можно сделать выводы, что случилось и так, что я начал самостоятельно руководить своими намерениями. Так, совершая "взгляд на скамейку", я знал, чего добиваюсь, произнося при встрече с незадачливым водителем автофургона фразу "Боитесь ли вы нагромождения событий на киноэкране", я видел станочки и конвейеры, на которых куются эти слова, ощущал транспортеры и лабиринты, которыми они (слова) выбираются на свет божий, и уж произнося, не оценивал их и не прислушивался к мысли, которую они только что выразили: их произнесение было предвидено заранее, в отличие от обычной речи, оно было логичным завершением процесса их формирования.

Мысли и поступки не "приходили мне в голову", как гости, черте где рожденные живой матерью, а подобно гомункулусам, конструировались под моим зорким наблюдением. Исходя из повадок адресата того или иного соображения, я испускал трассирующие мысли и действия.

Всё это просто-напросто символизируется (и, следовательно, должно было быть подразумеваемо вами по мере прочтения) тем что я лично встретился с Богмом.

Если хотите правды, я могу продолжать дальше в том же духе. Но я думаю, вы уже жалеете, и я буду продолжать как раньше, я думаю.

Я думаю.

У Ирины светлые глаза и волосы, у нее есть будущее, рубашки и штанишки. Она скорее эмоциональна, а разумна медленнее. Она стоит в голубом плаще. Это ненадежная защита от когтей тигра или клыков ягуара. Я еще не вижу ее. Встреча не за горами: я пересекаю улицу уже двадцать пятого бакинского комиссара и повторяю про себя есенинские строки. Поразмыслив, я даже сел в трамвай... Адская машинка поехала. Было полпятого вечера, а трамвай мчался по мятежному городу со скоростью, превышающей дозволенную не только гаишными, но и физическими законами. Лишь я мог привести его к цели, причем - лишь являясь его пассажиром. "Ирина-Ирина-Ирина",- то смеясь, то улыбаясь, напевал я на мотив партии басс-гитары из одной композиции группы "Tuxidemoon", предусмотрительно включенной в альбом "Desire" ее расторопными членами. Так было нужно. Именно этого, в конечном итоге, хотел Бог. К сожалению, для меня навсегда осталось неизвестным то, что в этот момент Афродита расплакалась от умиления. Летевшие над моим соседом по трамвайному сидению Фобос и Деймос завыли от досады : всем троим нужно было выходить через четыре остановки. Афродита поправила поудобнее ожидающую меня на остановке Ирину.

В сумятице светофоров, стрелок и вынужденных остановок, якобы разрывая трамвайными колесами зеленую, чуть горьковатую на вкус плоть кактусов, я ехал в собственном трамвае, по желанию овладевая позами пассажиров. Иногда, уважая их личности, я уваживал ту или совершенно иную личность, запросто обращаясь к ней с речью. Меня просто распирало.

Если люди, или, что хуже, авторы, описывают радость словами "хотелось всем улыбаться", то я - животное. Я хотел задавать вопросы, и это была радость.

Я заготовил вопросы и отправился в путешествие по салону трамвая - якобы, чтобы просто закомпостировать абонемент.

Вопросы были каверзные.

Стоя невдалеке от меня, на трамвае ехала молодая девушка. Сперва я решил начать опрос с нее и подошел к ней вплотную. Лицо у девушки было очень культурным и запугалось. Во мне тут же выросла уверенность, что каждый раз, услышав слово "хуй", эта девушка съедает противозачаточную таблетку. Я отошел от неё, искренне сожалея, что отошел, и, выбрав для себя место в начале вагона, обратился к пассажирам. Они, конечно, ни сном ни духом не ведали, что делается за окошком, и я начал задавать свои вопросы - таким тоном, будто они были риторическими и в то же время несли оттенок обвинения (так пожилая бабушка с высшим образованием спрашивает внучку :"Кто накакал на кошечку?"). Я шел по вагону хлопая по ладони бутылкой водки, которая имитировала указку, и, вглядываясь в лица, вызнавал:

– Боитесь ли вы правого тапка? А кто боится? Вспомните, как он при этом выглядит. Чему равно х, если х в степени х равно е? Что изначально означал желтый свет светофора? Как реабилитироваться в глазах неживой природы, как оказаться своим, как схитрить, чтобы камушки и скамеечки доверяли? Не нравится дождь? А зачем рождался? Чем думал тогда?

Некоторые пассажиры о чем-то задумались, и именно им, ради их же блага, я время от времени задавал вопросы наводящие. Казалось, будто я дал им пять минут на размышление, но мелкими бумажками по двадцать секунд.

А тем временем трамвай, почуявший слабину седока, вознамерился тихой сапой прокрасться мимо вожделенной остановки, мимо очага вероятности моей и Иркиной встречи. Очнулся я уже когда Богм, плюнув на врожденную медлительность и приобретенный аристократизм, начал крутить пальцем у виска столь быстро и нелепо, что напомнил небожителям шофера довоенного "газика" с ручкой стартера, а трамвай услужливо и коварно распахнул все шесть дверей своих сонму грязнуль, прибывших сюда на электричке.

Вывалившись на грешную землю остановки, я долго лежал, не в силах поверить в такую удачу, а когда я открыл свои карие очи, надо мной красиво и надменно, как надгробный памятник, стояла Ирина.

Я вскочил, чтобы, как и планировал, обнять ее, но застеснявшись извозюканой в грязюке одежонки, замер в луже нерешительности, и так и стоял - с радостью человека, не знающего, что делать дальше, с сознанием до конца выполненного мусорного ведра, собирающего остатки желаний в одно целое и пятое десятое.

Я не мог уже вспомнить, где моё место в жизни. "создал ли Бог по образу и подобию моему инструмент какой? Какой?"- подумал я, и, чтобы выиграть время, достаточное для демонстрации вида этого инструмента в моей голове, не поднимая глаз и более серьезных вопросов, спросил у Ирки: "Давно ждешь?"

Она назвала число, и тут же я придумал, как можно было бы удачно продолжить известный из фильма "Три мушкетера" диалог:

"- Имя, сестра, имя!
– Бэкиенгем." : "- Число?
– Шесть".

– Пошли ко мне,- сказала Ирка, предусмотрительно не добавив "что ли".

Отголоски функционирования утреннего мира отдавались, оказывается, не только в моей голове. Словно Афина из Зевсовой, из моей головы с треском вылетали тучки и солнышки, магазинчики и окурки, заполняя окружающее своим опереточным и несерьёзным видом.

Сунув руку в самый радостный карман своего пиджака, я смог нащупать лишь ничтожную пуговицу, и, двигая большими и указательными пальцами по методу Богма, извлек все-таки на свет божий две банкноты достоинством по десять долларов, и одну, которую тут же и спрятал - недостатком в двадцать.

Я подошёл к киоску и протянул десять долларов со знаками (водяными, русалками и ромашками). На фальшивых долларах ромашки были, ясное дело, "не любит".

"Плюнет-поцелует, к сердцу прижмет-к черту пошлет",- в полубреду бормотал реализатор, глядя на нас ошалелыми глазами. Он понимал, что что-то здесь не так, но всем своим существом не умел делить на шесть. Далеко-далеко, на седьмом небе, ухихикиваясь, ухахатывался Богм. В качестве доказательства предвзятости мира сего по рельсам подряд прострекотало три двадцать третьих трамвая, а затем, для пущей убедительности - двадцать три третьих.

Окрестности утопали в океане скоропостижимой и добродушной информации, и я, недоверчиво выискивая закамуфлированное, быстро перебирал ее своими маленькими извилинами. Так порой можно проштудировать толстенную книгу, чтобы, оказавшись обманутым, лишь раз и навсегда уяснить : "по часовой стрелке, а не наоборот".

Пальцы Ирины, нежные, как маленькие лебеди, выплясывали свой общеизвестный танец по стеклу киоска.

– Это, это и это,- щебетала она. Я любил её.

Какой всё-таки она молодец, думал я, сжимая в руках чек, на котором почему-то вместо обычного слова "спасибо" было выбито необычное слово "улыбайся".