Чтение онлайн

Глядя на матовый благородный блеск поверхности золотого ключика, он без содрогания сорвал и растоптал их.

Константин говорил и задумчиво смотрел на Луну. Я сперва не понимал, что именно он там увидел, а потом вспомнил, что в отрочестве Константин, подобно Килгору Трауту написал фантастический рассказ. Рассказ заключался в следующем.

Когда-то вокруг Земли летали Умные Вещи. А на Земле, в свою очередь, в те времена существовала развитая цивилизация. Она запускала в космос ученых, чтобы они там все разузнали и научились, наконец, чему-нибудь. Но стоило космонавту-идиоту дотронуться до той или иной Умной Вещи, как та рассыпалась в блестящий порошок желтого цвета. Постепенно все Умные Вещи превратились в него. Со временем развитая цивилизация вымерла, а желтый порошок спрессовался, и из него получилась Луна.

Из рассказа выходило, что, когда человек смотрит на Луну, ему не следует забывать, что это - лишь памятник чьему-то идиотизму.

Вспомнив об этом рассказе, я понял, почему Константин смотрит на Луну, и тоже, посмеиваясь, глянул в окошко. Я догадался, что с такой же грустью космонавта Константин вспоминает каждую женщину.

Константин успел многое сказать за то время, пока я предавался воспоминаниям и размышлениям. Таким образом я выслушал его, и он добавил, что не намерен более наивно полагать, что его счастье может составить женщина-коллега, женщина-Ирина, женщина-Света, женщина-шпионка, которая по отношению к нравственным ценностям является не пользователем, а лишь носителем, и то - переносчиком... "Контрабандисткой является,- он так и сказал, а потом добавил - у, шпиёны... Живую рекламу блядства из меня сделали." ( Здесь, очевидно, Константин имел в виду, что его способности сулят ему, как и Казанове, более достойное применение.) Я же с радостью смотрел, как, обретя золотой ключик, овладел он своей речью...

Досрочно - в тот год - к сентябрю - завершая строительство своей жизни, вцепившись обеими руками в горло такой соломинке, как пятая глава этой повести, я заявляю:

Своей буйной головой я, сам - математический курьез, взламываю свеженастланный лед тонких стилистических конструкций, я могу уже неотличимо уподобить что угодно чему угодно, и я сделаю это.

Вот я торжественно стою посредине некоей комнаты. С одной стороны гордо высится шкаф, кровать у другой стены послушно ждет моих указаний. Мысли - одна краше другой - столпились у входа в кабинет Главнокомандующего Уварова. "Может, меня подумаешь? А может, я смогу тебя соблазнить?"- наперебой предлагают они.

– Подождите, милые,- все еще стоя посреди комнаты говорю я и улыбаюсь,- я уделю внимание каждой.

 ... В тот день я подошел к Константину, так неожиданно прозревшему посреди моей квартиры, и он с таинственкой в глазах поведал мне, что намерен прекратить свои малодушные писания и поступки. Он, по его словам, вернулся к генеральной линии русского искусства и даже собирался навсегда покончить со своей фамилией "Уваров", давно обозначающей в глазах публики опустившегося похотливого алкоголика, и в честь двух великих русских гениев взять себе столь ёмкий псевдоним "Чайковский-Сахаров". Рассеяно раскрыв паспорт, он глядел на свою фамилию и чужую фотографию в нем, и покаянно бормотал при этом:

– Я не знаю, кто из нас был болен.

Может, были оба не правы...

Может вы мне объясните, что ли

Золотой киваньем головы -

Как же так - вчера кусали душу

И хуйнею кажутся сейчас

Ваших слов прилизанные туши

И щенки борзые ваших фраз?

Может, я рассыпал между пальцев

Пакостей жемчужины навек,

И всё чаще мертвыми родятся

Пчелки безобразий в голове?

Я спиваюсь с каждым годом меньше,

И уже давно меня страшит,

Что я мог сдувать пылинки женщин

С рукавов засаленной души.

Может быть, я ёбнут, в самом деле

Нелюбви доскою и обид?

Мне зимою, глядя на метели

Даже окна стало скучно бить.

Может быть, я совесть растранжирил,

Покупая фокусы судьбы

Или чёртик прошлое зажилил?

Может быть, всё это может быть.

Повторив последнюю строку несколько раз, он одел туфли и бодро вышел на улицу - ни здрасьте, ни до свидания...

Как простодушен был мой улыбающийся вид (добавьте к этому золотой ключик)! И какие козни, какой трагический финал был мне уготован!

Лениво дожевывая яблоко, Афродита уже совмещала крестик видоискателя с моей фигурой. Мафиози на ее месте давно бы уже по-итальянски буркнул "Он слишком много знал". Но Афродита с божественной улыбкой и женственностью прощебетала : «Он слишком много умел".

Но пока я, шлепая туфлями по летнему асфальту, шагал себе, то и дело подкручивая ключик за плечами. Я легко взбежал на первый этаж, зашел в прихожую и почувствовал смутную тревогу. Что-то горело. Что-то визжало. Два существа - одно небольшое, размером с галлюцинацию, а другое - большое, с функциями галлюцинации, прошмыгнули по плинтусу.

Рано или поздно обернувшись, я неизбежно заметил, что по всей квартире, как потравленные китайским мелком гарантийные человечки, валялись мои маленькие времялетчики. На полу, рядом с некоторыми, еще телепались каски. Некоторые, особо бравые в прошлом Константины, еще повизгивали, еще пытались зачем-то одеть противогазы, но все равно уменьшались и скорчивались на полу.

С перекошенным от злобы лицом хоронил я в бывшем бабушкином сундуке моих боевых товарищей. Из-за моей спины нелепо торчал золотой ключик. Если хотите, можете представить себе мое удивление, когда я увидел жадную трещину, раскрывающую свою черную душу на потолке. Да, и квартира была служебной.

В дверь, продолжавшую закрывать своим телом вход в квартиру, постучали два известных киноактера. Я открыл дверь и своими глазами убедился в этом. Они потребовали вернуть в резидентуру форму и навыки посланца Венеры, а получив сверток, потребовали покинуть квартиру.

– Давай, выметайся быстрее,- по-хозяйски проходя в коридор, посоветовал один.- А то жить здесь останешься, чего доброго.

– Чего - доброго?

– Всего доброго,- весело ответил он, и дверь захлопнулась.

Я вышел из подъезда и, уже пройдя пару кварталов, обернулся на горящее здание. Дурной пример заразителен: от него занимались другие. В иномарках и лифтах, на скамейках и в кабинетах мои влиятельные знакомые улыбались - и мне, и пожарам. То один, то другой - кто - ножницами, кто - пассатижами - выдергивали кусочки злобного зеркала из своих добрых сердец, и уже руками отрывали от сердца и души особо грязные кусочки. Они больше не хотели меня знать. Мой париж горел. Четверо мужчин в форме цирковых униформистов пронесли мимо меня на носилках Татьяну Друбич в анабиозе. То тут, то там из окон квартир вылетали и шлепались на асфальт либо любимые когда-то мной девушки, либо забытые мной шмотки. Все вокруг было охвачено пламенем. В дыму и угаре куролесила "Скорая помощь" - это старина Богм, спутав многое, пытался мне помочь.