Чтение онлайн

– А я хочу, чтобы чисто по-человечи. Вот и есть моё мнение. Чего говорить-то - только вас развлекать...

Он махнул рукой и почему-то вместо того, чтобы спуститься со сцены в зал, убрёл за кулисы.

Зевсу он чем-то импонировал, и Громовержец одобрительно произнес ему в спину:

– Спасибо. Мы учтем ваше мнение.

Слово предоставляется Христу Иисусу Саваофовичу-Иосифовичу

(На этой отметке под пение установленного в глубине сцены женского ансамбля православной песни и пляски на сцену возносится средних лет сын человеческий в смиренных одеждах)

– Плащик-то кожаный где у тебя?
– тут же пробным камнем летит в него реплика Ареса.

– Аллах его знает. И Магомет прожег его,- степенно звучит голос Иисуса.- И если кто спросит меня про плащ мой ещё, то я говорю - расскажу я и про нижнее бельё ваше. И если кто скажет мне слово - скажу ему два. И если кто скажет мне ещё слово - отвечу, как отвечал уже - встань, Лазарь, раскрой глаза, и иди, куда они глядят. Не внимали вы голосу моему раньше, а теперь забоялись учеников моих - так вот что я вам скажу:

Если какой маг или ворожей напоил доброго человека змеиным ядом, но не умер тот человек, но в змею сам превратился, то будет на то Воля божья, и будут того волхва братья и сестры многие лета по косточкам собирать, как Маше Даян - племя израилево.

Но что до человека, отравленного не по совести, то пусть он и змеи поганой вид имеет - не мне приказать ему "отдай свой яд", и не мне приказывать ему "укуси обидчика неверного", и не мне приказать ему "стань человеком, каким прежде был" - бьется в нем человеческая душа и сама выход найдет и вылетит, а смертный уж будет либо делу божьему предан, либо суду и забвению.

И Зевс только добавил тихо:

– Ставлю вопрос на голосование.

Здесь и сейчас

24. О2. 1992. Ночь

В ночной тиши мира, установленной в его квартире, сидит Константин. Он уже жалеет о столь безвозвратно и неуклюже пролитом на всю эту историю свете. Вдвойне печально, с его точки зрения снуют времялетчики. Они деловито смазывают и подгоняют части неведомо откуда взявшиеся у них части автоматов, скатывают в удивительно правильные конусы какие-то маскировочные сетки. У них есть свои планы и намерения, ведущие, по мнению Константина, в неведомую анфиладу конфузов и разочарований. Божественная ясность в голове, проявляющаяся в безупречном отсутствии соображения, протяжные вспышки шарообразного идиотизма, так

хорошо знакомые каждому литератору, бездарные фазы обращения Луны - в пространстве, а фенилаланина - в организме, великолепно дополняющие друг друга, уже давно заполняют его свободное время, и уже много дней сырмяжный асфальт вынужденного тупоумия бороздят чуткие умозрительные радары в надежде обнаружить и, по возможности запеленговать вожделенный комочек длинноногой и желанной мысли, мысли-забияки в безликой толпе "чистых" мыслей, то есть мыслей без головы, мыслей-мутанток, сонмы которых бегут сюда из изуродованной реальности и беспомощно теряют здесь свою индивидуальность и чувство собственного достоинства.

И вдруг неожиданно, как если бы вдруг загорелись лампочки в только что купленных яблоках, раздается голос Константина Великого:

– Редкая птица, долетев до середины Днепра, подумает: "Полдела сделано".

– Чё надо,- как равный у равного, спрашиваю я у него.

– Мне бы дальше почитать надо,- переминаясь с ноги на ногу, гундосит он.

– Читатель,- отвечает Константин. Крючок предыдушего вопроса уже крепко застрял в мякоти его самолюбия.

– Хиреешь ты, мой друг, покрытый плесенью,- говорит Константин-1989.

– Нет,- задумчиво отпирается второй.

– Вслед за фантомной уязвимостью, понимаешь ли, движется настоящая. Уже девочки-припевочки с улыбочками-ухмылочками ослушиваются-оглядываются,- говорит ещё один Константин, также возвышающийся за моей спиной.

Действительно, я уже склонен полагать, что какое-нибудь моё отражение как-нибудь вместо того, чтобы как по команде отвернуться вместе со мной от зеркала, с кислой ухмылкой продолжит смотреть мне вслед, но я не полагаю так, а напротив, успокаиваюсь и думаю: "О Константин! Как плохо я знаю тебя, как неправильно и редко пользуюсь твоим даром - даром твоего существования.

– А теперь - спи,- говорит Константин, и я понуро иду спать, как лось, склонив свою бессловесную голову, решившую отравиться заново.

– Не покидай всуе белый свет имени Господа нашего,- это я вдруг услышал совсем чужой голос. Я оглядываю коридор, в котором нахожусь, и вижу, как с потолка свешивается лицо Богма, всё перекошенное от неудобно выбранной позы.

– Ты слышь, говорит он мне внушительно, - не грусти у меня. Тебе-то всё, может, равно - конечно, в конце-то всей истории, после слова "никто", места ...

– Почему "никто"?- задаю я ему любой из пришедших мне в голову вопросов.

– Почему-почему, потому, что "потому" кончается на "у", а вся наша история - на слово "никто"... Если не веришь - Константин подтвердит.

– Бля буду,- между делом подтверждает Константин, и Богм удовлетворенно говорит дальше:

– Представь себе, мой юный друг, что договорившись с типографией, ты оставишь на кончике книжечки, после этого самого слова "никто" некоторое пустое место, чтобы любой читатель с чувством коммунистической причастности мог вывести на нем оценку твоим трудам и приключениям - скажем троечку - прежде, чем поставить издание в шкаф, и ты можешь парить над его безвкусностью, а мне парить не придется, меня за твои духовные искания на Олимп даже в бар не пускают. Понял?

Пауза.

– Чего молчишь? Понял, нет?

– Понял, понял.

Лицо Богма расплывается у меня в глазах.

– Девку чтобы раскрутил у меня. Нечего вздыхать было, если сейчас не нравится, а то выйдет, что правильно она тебя послала. Не нравится!.. И с собаками случаются иногда люди, если не знал. Спи давай сейчас.

Лицо Богма, шевеля губами свои трёхэтажные заклинания, исчезает в коридорных переборках.

Я улыбаюсь. Я вспоминаю Ирку. Жаль, что я не высказал этому куратору, чтобы он хайло про неё меньше разевал... "Ладно, думаю я, злость будем срывать на других товарищах". И ещё блаженнее думаю: "Если она ещё останется", и я снова думаю: "Спасется ли от меня человечество?"... И я опять думаю: "Ведь я могу заняться чем-нибудь всерьёз... И вот это-то будет действительно опасно".

Константин смеётся. Я краснею. Я всегда плохо понимаю его. Я засыпаю. По комнате снуют деловитые, потешные и сексуально-эротические Константины.

До свидания, дорогой читатель. Теперь мне остается лишь положить ручку, и ждать событий, подлежащих описанию в меру намеченного развития сюжета и художественной формы повествования.

Спасется ли человечество или злые Уваровы превратят его жизнь в ад? Не знаю. Жизнь даст ответы на эти вопросы. До встречи через мою неделю в следующей главе.