Чтение онлайн

Не менее удивительным кажется то, что находясь к моменту падения царизма в России в глубокой изоляции, Ленин сумел молниеносно появиться в России и перехватить на себя инициативу. В наиболее критические и двусмысленные моменты своей жизни он демонстрировал максимальную собранность и наивысшую степень решимости. Тех, кто забыл его или перестал верить в его исключительность, он заставил подчиниться, используя всю силу своей магической личности. Массы он принудил слушать себя, ибо к тому времени обладал колоссальным багажом знаний и практического опыта по психологическому воздействию.

Своей непримиримой борьбой и яркими способностями применять радикальные меры и употреблять чрезвычайные решения Ленин обеспечил сотворение новой коммунистической империи, и после его смерти владевшей половиной планеты в течение семидесяти лет. Образ Ленина подвергался и жесточайшей критике, и слепому обожествлению, но один неоспоримый факт сохранит статус-кво – он был человеком-победителем и сумел добиться поставленной перед собой цели, несмотря на допускаемые смертельно опасные для общества и заразные ошибки. Он сумел дать старт невиданному доселе учению, достигшему потрясающих масштабов, и связать все это со своим собственным именем. Для исследователей Ленин останется примером победы воли, неисчерпаемой работоспособности и расчета над, казалось бы, несокрушимыми стенами вековых устоев, и потому его жизнь будет заслуживать пристального внимания наряду с титанами, которым удавалось изменить ход истории.

Труднее всего было пережить первый год после смерти матери: отец забывался, залитый адским зельем; братья еще не могли позаботиться о себе; долги росли как грибы после дождя… Но Людвиг выдержал этот мрачный тест на раннюю зрелость и сумел не растерять себя. Он ведь с детства более остальных сверстников был самостоятелен. И с раннего детства он умел терпеть и потому тянул свою тяжелую лямку с мрачным, звериным упрямством. Правда, и следующий год оказался не легче: обрушившиеся на Бетховена болезни – тиф и оспа – не подорвали его духа, хотя оставили страшные, неумолимые отпечатки на изможденном теле. Ему было к чему стремиться, и он готов был бороться с судьбой и дальше. Для близких людей молчаливая волчья неукротимость Людвига не осталась незамеченной. В конце концов старшие друзья помогли устроить братьев работать. Молодой Бетховен пошел и на решительные отчаянные шаги: он добился, чтобы половина отцовского жалования выплачивалась лично ему: речь шла уже просто о выживании, и условности морали пришлось отбросить, как сдавливающий горло атавизм. Казалось, самое страшное было позади и можно было подумать о своей судьбе. Он сам принял решение записаться в Боннский университет, осознавая, что не может быть глубокого по внутреннему содержанию музыканта без основательного образования.

Как утопающий хватается за соломинку, так и он цеплялся за любую возможность увеличить свои шансы на успех.

Бетховен боролся отчаянно, словно каждый день был последним днем его жизни, а каждый новый рубеж – последним бастионом. И снова мозг Людвига с неослабевающей силой стала сверлить навязчивая мысль: он должен немедленно вернуться в Вену – к Моцарту! Только там можно было не стоять на месте, а двигаться вперед – к успеху и к славе! Ему нужна была творческая подпитка: свежие мысли, новые идеи – все то, без чего трудно раскрыться даже искрометному таланту.

Имея от рождения завидное здоровье, Людвиг уже в этот период растратил его большую часть: он не раз вспоминал в письмах одышку и растущую меланхолию. Но даже в этот нелегкий период одной частью своего прагматичного мозга Людвиг просчитывал, как уладить домашние дела, а другую упорно готовил создавать новое – такое, чего еще не слышал никто и что заставит трепетать от его окутанных туманом печали, но надрывных и неустанно рвущихся наружу чувств. Часто, охваченный пламенеющей страстью создателя или погружаясь в щемящие раздумья о своей непростой доле, Людвиг давал жизнь новым звуковым фантазиям, безбрежным и обворожительным, постепенно превращающимся в процессе движения его виртуозных рук в пленительные и трогательные картины.

Казалось, всю жизнь Бетховена преследовали неудачи, словно цепь непрерывных испытаний на прочность, каждое из которых оказывалось более сложным, нежели предыдущее. Он не успел приехать в Вену вовремя, хотя едва ли не ежедневно думал о поездке. Моцарта уже не было в живых… Но это не могло остановить его отчаянный пронзительный полет длиной в жизнь. «Почему я пишу? То, что у меня на сердце, должно найти себе выход» – в этом откровении Бетховена большая часть мотивации творчества чувствительных и ущемленных личностей. Но не менее важной составляющей для таких отчаянных и часто отрешенных личностей является творческий способ компенсации своих «мирских проблем»: психических ран, бедности, необразованности и всего схожего – такого, что делает невозможным для них «нормальное» обывательское существование. Чувство «более острой тоски», как однажды метко выразился Торнтон Уайлдер, вытесняет порывы внутреннего голоса наружу, независимо от того, как они могут быть оценены современниками. Великие поэты, музыканты, художники, творцы вообще, развивая свои новаторские идеи, всегда имели дело с собственной личностью, собственными чувствами, собственной самореализацией. Внешний мир служил им лишь обрамлением их действий – душа и их внутренний мир были индифферентны к окружающему. Как правило, они находили умиротворение лишь в тишине природы, в безмолвном созерцании великого и вечного. И это подталкивало к новым вершинам творчества.

Бетховен часто использовал дневник для самовнушения. Доверяя свои ощущения бумаге и перечитывая их, он собирался с духом и начинал активно действовать. Он искал таким образом резервы внутри себя и находил их. Это был бесконечный разговор с самим собой, который всякий раз оканчивался убеждением в том, что надо жить и надо творить…

Острота тоски Бетховена усиливалась его пламенем платонической страсти к тем немногим женщинам, которых он страстно и безответно любил, но которые не подарили музыканту человеческого счастья. Отношения с женщинами всегда подстегивали творческих личностей. Но если эти отношения не наполнены безнадежной романтикой, но еще и имеют ущербный психологический подтекст, они рождают острое чувство внутреннего противоречия и потрясающие по силе переживания. В большинстве случаев для создателей и деятельных людей душевные потрясения оканчиваются не продолжительной депрессией, а творческим взрывом, несущим им разрядку, а миру – уникальные плоды их переживаний и тоски. Людвиг страдал и выплескивал свои страдания на клавиши – в виде нежных и в тоже время тревожных, неповторимых и щемящих переливов звуков.

Первая любовь закружила музыканта в яростном творческом вихре, заставив стенать и трепетать смятенные и потрясенные чувства. Но избранная девушка вышла замуж за его давнего друга, образованного и практичного врача Вегелера, с которым он просто боялся конкурировать и пытаться отвоевать свое человеческое счастье. Безусловно, в действиях и ощущениях Бетховена присутствуют мазохистские нотки. Он уступает, чтобы страдать, но это страдание в конце концов приносит результативную творческую разрядку. Кажется, Бетховен любил женщину своей мечты всю жизнь, как сохранил и теплую дружбу с Вегелером, написав перед смертью, что «до сих пор бережет силуэт его Лорхен». «Говорю об этом, чтобы ты понял, как все, что мне было мило и дорого в молодости, осталось для меня драгоценным и поныне», – добавил на склоне жизни престарелый маэстро.

Почти так же окончился и главный роман в жизни музыканта. Трепетные, призрачно тонкие отношения не переросли в семейные, оставив в душе творца романтизм, ущемленные чувства страдающей страсти и необъятное воображение. Бетховен был обручен с Терезой Брунсвик, но четыре года невыразимого пленительного счастья с ней так и остались волнующими и томительными воспоминаниями, дав миру несколько бесплотных детищ, среди которых знаменитая Четвертая симфония.

Еще более трепетным оказался предшествовавший встрече с Терезой Брунсвик роман с Джульеттой Гвиччарди, запечатленный в «Лунной сонате». По всей видимости, Бетховену было не суждено научиться жить в реальном мире. Отношения окончились полным провалом для маэстро, который оказался настолько великодушен, что по просьбе предавшей его возлюбленной даже помогал ее супругу в делах. Эти самоуничижительные мысли и патологическая склонность Бетховена к страданию, казалось, всякий раз становились сублимированным результатом его детских переживаний. Но всякий раз чувства прорывались наружу в виде божественных звуков, собранных в единый букет. Аромат этих звуков, их сила и колорит проникали до самого сердца слушателей, как бы уравновешивая душевную боль безнадежно потерянного для обычной жизни маэстро.

Из всех романов он вынес одну навязчивую жестокую мысль: он не такой, как все; он должен идти по жизни, переживая муки страданий. Но именно в них, словно плата за боль, рождалась великая, вечная музыка, наполнявшая его естество жизнью. Бетховен не раз подумывал о суициде, но всякий раз музыка и напряженная работа спасали его, отводя от края могилы. Фактически с тридцати одного года, когда он написал исступленное Гейлигенштадское завещание, мастер периодически думал о смерти. Но силой заставлял себя жить, создавая новые великолепные сплетения звуков. Еще целая четверть века кошмарных страданий бунтующего духа и одновременно пленяющего творчества отделяли Бетховена от смертного одра.

Тем временем приближалось еще одно, пожалуй, самое жестокое испытание судьбы. Чем ближе маэстро продвигался к успеху в своем неистовом творчестве, тем ближе подкрадывалась к нему болезнь, становясь все яростнее и непримиримее к попытке этого человека найти обыкновенное счастье. Уже в тридцатилетием возрасте Бетховен сообщал, что «только завистливый демон – мое плохое здоровье – вставляет мне палки в колеса, а именно: вот уже три года я все хуже и хуже слышу». Он и до болезни был нелюдим, а с приходом новой проблемы маэстро полностью закрылся для людей. Фактически отвергая общество и живя в диком затворничестве, Бетховен существовал почти исключительно работой. Он даже как-то внутренне боялся остановиться: «Я живу только в моих нотах, и едва кончив что-либо, тут же начинаю другое». Жестокий самоконтроль в работе, помноженный на удивительную мнительность, породили небывалый для того времени успех музыканта. Фанатизм Бетховена был доведен до крайней, порой необъяснимой степени. Можно определенно утверждать лишь одно: музыка была его жизнью, он сознательно растворил в ней свою личность, чтобы воскреснуть в новых образах и чувствах. Он отказывался думать о чем-либо, кроме музыки, и в этом состоит как основа небывалого для музыканта успеха, так и главная причина его жизненной трагедии. С потерей слуха нарастало и беспокойство, боязнь не успеть создать нечто, что позволит прикоснуться к вечности. «Прочь покой! Я не признаю никакого покоя, кроме сна», – написал Бетховен за месяц до своего тридцать первого дня рождения, признавая при этом, что основой его внутренних переживаний является все слабеющий слух. «…Я схвачу судьбу за глотку, совсем меня согнуть ей не удастся» – такие слова часто можно найти с переписке Бетховена. Они – яркое свидетельство его внутренней борьбы и желания победить, а также воочию убедиться в чудесной силе самовнушения. Как ни парадоксально, но растущая как снежный ком, ужасающая проблема потери слуха стимулировала Бетховена к такому яростному творчеству, что, кажется, именно она обеспечила рождение величайшего творца, познавшего фантастический успех еще при жизни. Именно в период появления признаков страшной для музыканта болезни, совпавший с платонической любовной страстью создаются такие бессмертные вещи, как «Лунная соната», «Крейцеровая соната», «Героическая симфония» и еще целое множество других исполинских по значению и силе произведений, мгновенно покоривших мир.