Чтение онлайн

Тон, цель и уровень этих двух текстов весьма различны. Но их объединяет утверждение церебрально направленной поэзии, независимой от действительного и нормального, диссонантно чуждой по отношению к читателю.

Толкование современного стихотворения требует много больше внимания к технике высказывания, нежели к его содержанию, мотиву и теме. Это естественное следствие его ситуации. Гете мог своим собеседникам как-то передать содержание стихотворения Гебеля или еще кого-нибудь. Конечно, таким способом нельзя прояснить поэтически-тональный смысл, поскольку это принципиально невозможно. Однако подобные попытки понятны и полезны, когда имеют дело с лирикой, желающей общества читателя, чтобы сделать более доступной связь постижимых объектов и эмоций, отраженных в постижимом порядке языка. Текст Элиота, Сент-Джона Перса, Унгаретти нельзя удовлетворительно истолковать с точки зрения содержания, хотя такой текст имеет свое «содержание» и даже может относиться к весьма важному для автора кругу тем. Но напряженная дистанция между сюжетом и вербально-художественной техникой здесь куда значительней, нежели в поэзии прошлого. Здесь произведение сосредоточено именно в такой технике. Энергия почти полностью концентрируется в стиле. Стиль языкового свершения – непосредственный результат трансформации действительного и нормального. В отличие от лирики прошлого, равновесие между содержанием высказывания и способом высказывания устранено в пользу последнего. Со всеми своими беспокойствами, разрывами, отчуждениями анормальный стиль тянет внимание на себя. Теперь нельзя, как прежде, забыть о способе высказывания. Несоответствие знака означенному – закон современной лирики и современного искусства вообще. К примеру, на одной картине рваный кусок ткани стал несоответственным знаком для корпуса мандолины. В одном стихотворении лес стал знаком для башенных часов, синева – знаком для забытья, определенный артикль – знаком для неопределенности, метафора – знаком для фактической идентичности.

Преобладание несоответственного стиля свело темы и объекты, с которыми он соприкасается, к почти полной незначительности. Современное стихотворение не рискует в связной и описательной манере признать объективный мир (равно и внутренний) в его объективных константах. Это угрожало бы стилистической доминанте. Фрагменты нормального мира имеют лишь одну функцию: дать импульс трансформирующей фантазии. Это отнюдь не означает, что современная лирика, по примеру Малларме, должна ограничиться легковесными и малочисленными фактами и данными. Наряду с такой поэзией существует поэзия, где факты, предметы, разнообразные данные встречаются в изобилии. Но подобное изобилие подчинено новой комбинаторике, новой визуальной манере и новой стилистике: это материал для волевого усилия лирического субъекта, желающего так или иначе рассеять весомость смыслового значения. Современные поэты часто любят говорить о незначительности своих сюжетов. Пьер Реверди писал в 1948 году: «Поэт не имеет темы и объекта – они сжигаются в нем… Произведение ценно потому, что не остается никакой основы для поэтического дисконтинуума и для попыток соединить несоединимое». Испанец Педро Салинас считал, что «чистая поэзия» должна сколь возможно освободиться от объектов и тематики, дабы дать пространство творческому движению языка. Объект – только средство. Готфрид Бенн, 1950 год: «Жизнь стиля обусловлена формальными приемами… События, факты вбиваются как гвозди для композиционной фиксации. Никакого вещественно-психологического переплетения. Резко, обрывисто, вне связи и логического проведения стиля».

Стиль современного дикта, интерпретированный в подобных предложениях, защищается от претензий содержания на самоценность и когерентность: он живет согласно собственной воле и пребывает в неразрешимом конфликте по отношению к содержанию. Со времени Рембо этот стиль бьется в поиске «нового языка». В «Каллиграммах» Аполлинера читаем: «…человек хочет нового языка, о котором ни один грамматик ничего не мог бы сказать». Но каким должен быть этот «новый язык»? Ответ Аполлинера намекает на брутальность, диссонанс и даже на божественность: «Не надо гласных. Одни согласные, глухой стук, тона, как шорох гальки, как прищелкивания, как свистящие плевки…», и далее: «…новое слово – неожиданный, вибрирующий бог». Арагон написал в предисловии к «Les Yeux d’Elsa» [84] (1942): «Поэзия возникает благодаря беспрестанному творчеству в языке, что включает разрушение языковой структуры, грамматических правил и речевого порядка». Только негативные определения. Воля к новому программно может выразить себя лишь призывом к разрушению старого. У. Б. Йетс: «Я не полагаюсь на язык, а только на образы, аналогии, символы». В «Ash-Wednesday» [85] Элиота неожиданно: «Язык без слова и слово без языка». Сент-Джон Перс говорит о «синтаксисе молний» и продолжает: «Мы разыскиваем дорогу к еще неслышанным словам». Все ищут некую трансцендентность языка. Но она остается столь же неопределенной, как та, другая, тщетная трансцендентность, о которой мы упоминали, рассуждая о Бодлере.

Понятие «нового языка» уточняется только там, где имеется в виду агрессивность. Разрывая привычное и общепринятое, «новый язык» шокирует читателя. «Удивлять», «поражать» – после Бодлера эти слова вошли в терминологию новой поэтики. Подобное случалось в литературе барокко. Валери верно сказал: «Изучая современное искусство, наблюдают любопытный феномен: уже более полувека каждые пять лет предлагается новое решение проблемы шока». Он сам признается, что когда-то Рембо и Малларме произвели на него шоковое действие. Сюрреалисты говорят о поэтическом «ошеломлении»: Бретон называет лирику «развитием протеста». Для Сент-Джона Перса «роскошь необычайного» есть «первый параграф литературного кодекса». Из подобных высказываний ясно, сколь усилился со времен романтизма характер протеста. Когда современная лирика утруждает себя определением отношения к читателю, она определяет его в агрессивных тонах. Разрыв между автором и публикой достигается шоковым эффектом, обусловленным анормальным стилем «нового языка».

Флобер в эпоху работы над «Мадам Бовари» назвал стиль «методом воззрения» – немыслимая дефиниция в ранней, гуманистически укорененной поэтике. Однако в романах Флобера, в современном романе вообще и равным образом в лирике подобное мнение доказало свою лигитимность. Закон так понятого стиля не зависит от предмета или темы и не зависит от традиционного языка искусства. Это закон специфически авторский. Его легче всего проследить в живописи. С эпохи Сезана художники любят вновь и вновь разрабатывать какой-либо незначительный мотив, поскольку их прежде всего интересует проба собственных стилистических возможностей. Пикассо неоднократно копировал «завтрак на траве» Эдуарда Мане и всякий раз по-разному. Сочинение мотива и сюжета отступает перед формальной инвенцией. Не из элементов внешней действительности, но сугубо из стилистических приемов создается некий автономный организм. Таким образом не только ограничивается число мотивов, сам мотив становится только поводом для вариаций. Вариации – данности самосозерцающего, самого себя мыслящего стиля. В поэзии идет довольно аналогичный процесс. Валери писал однажды, что, по его представлению, поэтическая мысль раскрывается в стремлении «создать много вариаций на приблизительно одинаковый сюжет». Хорхе Гильен опубликовал «Variaciones de una durmiente» [86] – четыре разнообразных парафраза на «Dormeuse» [87] Валери. У того же Гильена можно найти парно сгруппированные «Вариации на темы Жана Кассу» (1951). Пьер Жан Жув издал некоторые свои стихотворения в двух вариантах. Том прозы Рэмона Кено называется «Exercices de style» [88] (1947): в этой книге один мотив варьируется девяносто девять раз. Трансформирующий стиль занят только трансформациями.

Должно обсудить некоторые особенности этого «нового языка». Мы вполне сознаем правильность замечания, сделанного Роже Кайюа в начале его книги о Сент-Джоне Персе: «Я не пытаюсь преодолеть глубины. Я размышляю над употреблением артиклей и наречий. Этот метод надежней, хотя он может привести в глубины. Тихо и незаметно».

Синтаксические и семантические трудности, предлагаемые современным стихотворением, похоже, требуют переложения текста на какой-нибудь «нормальный язык». Интерпретатор может и должен реализовать такую попытку, если его цель – просвещение читателя (хотя, безусловно, это не единственная цель). Однако подобное переложение фальсифицирует текст. Это относится к любой лирике. В случае с лирикой современной, из выше упомянутых оснований, степень фальсификации значительно интенсивней: современная лирика стремит свою отчужденность, прежде всего, в манеру высказывания, которая чаще всего не следствие, а причина принципиально иной визии. Манеру высказывания можно объяснить, только учитывая данную отчужденность.

Все это проявляется в отношении к предложению. Чем нетрадиционней стихотворение, тем больше отдалено оно от предложения как целого, составленного из субъекта, объекта, глагольного предиката и т. д. В таком смысле можно даже говорить о вражде к предложению: в современной лирике подобная вражда выражается, среди прочего, фрагментом, пристрастием к фрагментарности.

Существует много типов фрагментарности. Один из самых распространенных: несколько строк подряд идут номинативные высказывания, и только потом, да и то почти незаметно, появляется предикат с отглагольным существительным: «Из далеких судорог рассвета/Обнаженные мечты.//Тягостное пробуждение.//Листья, любимые листья,/я слышу вас в рыданиях» (Унгаретти). Первая восьмистрочная строфа Бенна из стихотворения «Ночь» состоит из сплошных номинативов: несколько глаголов из последующих строф, безусловно, уступают по значению и функциональности фрагментарным номинативным высказываниям и возгласам:

Возможен и обратный процесс. «Ночь» Унгаретти начинается с короткого закрытого предложения и продолжается номинативными набросками, освобожденными от связующих глаголов; однако все три глагола (один из них в инфинитиве) не могут и не хотят нарушить недвижность асфальтовой пустыни, безглагольность срединных строк: «Также и эта ночь проходит /Эта беспредельная покинутость/Трясущиеся тени трамвайных проводов/на влажном асфальте/Голова кучера в полусне пробует / качаться». Стихотворения с большим числом глаголов стараются употреблять их в неопределенной форме без субъекта, финальные формы отсылать в придаточные предложения; вот пример из Монтале: «Неразличимо покоиться в полуденный час… Слушать дроздиный переклик, шуршание, шварканье змей… Следить дорогу красных муравьев, которая иногда обрывается…»

Более всех в преодолении глаголов преуспел Хорхе Гильен. Он сумел создать стихотворение, где двадцать строк идут вообще без глаголов, – крайний случай, объясняемый его преобладающе номинативным стилем. Имеется в виду «Niño». Название – «Дитя» – никак не отражается в стихотворении. Вместо конкретного ребенка – несколько прафеноменов поэтического мира Гильена (река, роза, снег, море). Их возможная ассоциация с ребенком суггестируется только названием, сами они даже по отношению друг к другу совершенно инкогерентны.