XXV. «Молвил однажды Катулл: не видим сами мы торбы…»
Молвил однажды Катулл: не видим сами мы торбы,Что за спиною у нас. Торба моя – тяжела;Что в ней за ноша – не знаю, во многом грешный; но богиДа не завидуют мне Цезий, Суффен и Аквин!Если ж прогневал вас этой мольбой, простите, благие:Чудятся мне за спиной всё эпиграммы мои.
XXVI. «Вот из Парижа письмо, а вот – из Швальбаха. Други!..»
Вот из Парижа письмо, а вот – из Швальбаха. Други!С яркой палитрой один, с лирою звонкой другой.Рад я внимать повторенные сладостной дружбы обеты,В милой уездной глуши письмами вдвое счастлив;Рад – и еще возвышаюсь душой в чистоте угрызений:Скольким недальним друзьям, вечно с пером – не пишу!
XXVII. «Лесбии нет в эпиграммах моих; или только мечтою…»
Лесбии нет в эпиграммах моих; или только мечтою,Словно пустынник во сне, женственный образ ловлю.Вот отчего эти строки одна на другую похожи:Тщетно уюта искать – там, где живет холостяк.
XXVIII. «Если, усталый, ты хочешь пожить и подумать спокойно…»
Если, усталый, ты хочешь пожить и подумать спокойно,Если не прочь, уступив слабости милой, писать, –В домике сельском, где ты – в радушном уединенье,Кстати услуги тебе глухонемого слуги.Изредка входит старик, издающий странные звуки,Быстрый в движеньях живых, и, улыбаясь тебе,Грустными смотрит глазами и свой разговор начинаетВ знаках – житейски простой и торопливый всегда.Ты, – не поймешь ли, поймешь, – а порой одинаково чуешьНекий таинственный мир ясности и тишины.
XXIX. «Был я доволен поездкой недальней; здесь же, вернувшись…»
Был я доволен поездкой недальней; здесь же, вернувшись,Чувствую, право, себя — словно бы дома опять.Всё же – еще затеваю свидание с милыми сердцу;Снова сюда возвращусь, – буду ли радостен вновь?Кажется, так хорошо, что и там, и здесь-то я дома;Пусть же я дома – везде. Так ли уж всё хорошо?
XXX. «Кажется, вдруг своротил на элегию я с эпиграммы?..»
Кажется, вдруг своротил на элегию я с эпиграммы?Будь эпиграммой она самою злой – на меня.
XXXI. «Пусть – я подумал сейчас – на дневник, хоть случайный, похожи…»
Пусть – я подумал сейчас – на дневник, хоть случайный, похожиВы, эпиграммы мои, как и другие стихи;Все, на него не похожие, только тогда и прекрасны,Ежели в стройной красе кроется тот же дневник.Так я думал всегда; но еще прибавлял неизменно:В строгом порядке держи лирики тайный дневник.
XXXII. «Ты, кто сейчас на балконе, в том доме дальном и милом…»
Ты, кто сейчас на балконе, в том доме дальном и милом,Где я когда-то любил, детским томленьем страдал, –Ты, кто любуешься звездной торжественной, тихою ночью, –Музыку слышишь ли ты? Слышишь простые слова?День незабвенный и вечер второго августа! СердцеИх сохранило и вот – их годовщиною чтит.Помню: сегодня исполнилось двадцать лет незаметных,Как я когда-то любил, как я когда-то страдал.Если б родимою ночью не ты, а я любовался, –Понял бы музыку я, понял — простые слова.
XXXIII. «Вечное счастье – минуту цветет; отцвело – и навеки…»
Вечное счастье – минуту цветет; отцвело – и навекиПамять о нем сохранишь благоуханной душой.
Волга спокойно синеет внизу, загибаясь излукой,Узкая, странная здесь именем пышным своим.Тут молодыми лубками и темными соснами берегЗелен – и свежей травой – в разнообразной красе;Там – желтоватая белая отмель, нива и рощаИ надо всем – облака в бледной дали голубой.Я же сижу – и книга в руках – и думаю, будтоМожно над Волгой читать, радостно глядя кругом.
XXXV. «Радостно ветер шумит над рекою в соснах и елях…»
Радостно ветер шумит над рекою в соснах и елях,Птичка какая-то вдруг, близкая, нежно пищит,Я ж оглянусь на белеющий в зелени дом – и невольно,В прошлом привычной мечтой, образы вижу людей,Живших когда-то; меж ними – поэт, хозяин, мечтатель:Он и гвардейцем служил, он и сатиры писал,Драмы, элегии; он же и лен обрабатывал славно;Он же сигарный завод в дедовском доме завел;Правил лихие пиры, угощая званых – незваных.В доме, в столовой – его, с дедами рядом, портрет.Сам же, добрый поэт и старый барин, спокойноМежду родимых гробов спит за церковной стеной;Радостно ветер шумит над рекою в соснах и елях.Птичка какая-то вдруг, близкая, нежно пищит.
XXXVI. «Думал ли давний строитель, когда воздвигал этот белый…»
Думал ли давний строитель, когда воздвигал этот белый,Строгий в своей простоте и величавости дом, –Дом, озирающий ясно с холма и леса, и поляны,Волгу меж ними внизу, – ныне сто семьдесят лет, –Думал ли он о дальних, ему чужих поколеньях,Или о благе людей, или о славе в веках?Нет, он думал о жизни своей, о семье и о детях,Как бы удобней прожить в милом привычно краю.Но – поколенья сменились – и новые, дальние людиЖизнью наполнили дом, жизни ему не придав:Он, как прежде живой, и им о жизни вещает,С древней своею красой – юную вечно красуИм указует в себе и вокруг и жизни их учит:Только живой для себя жизнью живет для людей.
Круглая, желтая низко луна; огромная, смотритЯсно сквозь нежный узор кружева юных берез.Как хорошо нам тихо идти в желтоватом сиянье –Словно при теплом огне. Хочется долго бродить,Только всё выше луна, всё меньше; вот зеленеетБледный серебряный круг; темная роща внизуХолодом августа влажным овеяна. Зябкие членыДрогнут невольно. Домой хочется, вижу, тебе.
XXXVIII. «Плавно катится луна из облака в облако; вспыхнет…»
Плавно катится луна из облака в облако; вспыхнетНизко зарница порой в смутной дотоле дали;Тихо березы стоят под бесшумным влажным дыханьемНочи – и только в граве нежно кузнечик звенит.Всё над спящей усадьбой мне веет миром, знакомым,Радостным сельской душе; но отчего же ничтоТак не лелеет ее миротворно, любовно, как запахРжи, потянувший ко мне, — плотно лежащих снопов,Полных, сухих, наполняющих ригу – здесь, у дороги?Близкому, видно, к земле вышней отрадою – хлеб.
XXXIX. «Ночью сидел я мирно с пером в руке и работал…»
Ночью сидел я мирно с пером в руке и работал.Томики новых стихов всё листовал и писал.Тихая ночь со мною стихи читала. НежданноВ темные двери влетел, злясь и мечась, нетопырь, –Бился в углу, трепыхал и падал на пол – и сноваКверху беззвучно взмывал, – как исступленный, дрожа.С дерзким вступил я в бой — и его изгнал я бесстрашно.О, не труднее ль борьба критика с тучей стихов?