Чтение онлайн

Итак, вся наша страна ликовала, оставшиеся в живых либо залечивали раны, либо с энтузиазмом принимались восстанавливать разрушенное хозяйство. В мои семь лет мне доверили пасти телят, за что я получил первую зарплату в виде трудодней, на которые в конце лета начисляли по 500–700 граммов жита или пшеницы и 30 копеек деньгами, которых на руки не выдавали, а погашали стоимость облигаций ежегодных государственных займов. Этих денег не хватало на выплату налога на землю и всё, что на ней росло. Налогом облагалось каждое фруктовое дерево (яблони, груши), коровы, поросята. В каждую семью приходил страховой агент и регистрировал наличие всякой живности и количество фруктовых деревьев в саду. Даже шкуру поросенка и теленка обязали сдавать государству за мизерную цену. Подавлялась всякая инициатива предпринимательства. Еще до начала войны мой отец, будучи механизатором и самоучкой-умельцем, смастерил агрегат для получения подсолнечного масла (олии). В трудные годы лихолетья, осенью, когда убирают урожай подсолнухов, мама решилась использовать эту самодельную маслобойню. Давили олию по ночам, чтобы не было лишних свидетелей. В такие ночи распространялся чудесный аромат свежежареных семечек. Однако шила в мешке не утаишь. Кто-то донес о таком частном производстве, «компетентные» органы провели обыск и нашли агрегат из дубовых досок, цилиндра, поршня и других мелочей для выжимания масла из мятых семечек. Маму наказали штрафом в 11 тысяч рублей. Пришлось активизировать работу самогонного аппарата. Брагу делали из сахарной свеклы. Самогонкой наполняли медицинские резиновые грелки. Две-три таких грелки подвязывали на талии и пешком проходили 25 километров в город Ромны, где сдавали оптом эту самогонку перекупщицам. Вот так мама собрала штрафную сумму и передала «государству».

В такой семейной и общественной обстановке проходили мои дошкольные годы.

Осенью 1943 года, когда мне было шесть лет с небольшим, очень захотелось пойти в школу. К этому времени я уже научился считать до 100, читать по слогам (заглядывал в домашние задания сестрички Гали, которая ходила в старшие классы). Жажду знаний стимулировало общение с поселившейся по соседству молодой учительницей по биологии Чечет Марией Ивановной. Она была очень спокойная, флегматичная и добрая, однако так и не вышла замуж, прожив в пришкольной однокомнатной квартире до своих 80 лет. (Во время ежегодных школьных каникул и отпусков всегда ходил к ней побеседовать, подарить конфеты, чай, иногда интересные книги о животном мире планеты.) В школу принимали только с семи лет, поэтому я ходил в первый класс де-факто, в списках не значился. Учительница Надежда Покушалова – молчаливая, неулыбчивая женщина – иногда позволяла мне отвечать на поставленные ею перед классом вопросы.

Я почти всегда тянул руку, зная ответы на вопросы. Она ставила отличные оценки на листочке с моей фамилией. Из-за отсутствия тетрадей мы писали на газетной бумаге или на светлых полях газет.

В школу ходил босиком до появления первого снега в декабре. Ручку с пером, чернильницу и аналоги тетрадей носил в самодельной, самотканого полотна сумке с длинной – через плечо – ручкой. Почему-то называли такие сумки «шанька».

Артополотская семилетняя школа

Послевоенная семья собралась вновь (слева направо): сестра Маруся, отец, я, мама и сестра Галя

Помнится, к празднику Великой Октябрьской социалистической революции (7–8 ноября) в школу передали три букваря и объявили, что выдадут отличникам. Я не сомневался, что букварь достанется и мне. Однако учительница буквари выдала другим, а мне сказала: «Тебе пусть сестры купят» (Таня и Маруся учились в училищах г. Ромны). Мне стало очень обидно; придя домой, я объявил, что больше в школу не пойду и Покушалиху видеть не хочу. Сказано – сделано… Правда, иногда хотелось пойти с первоклассниками, которые утром с шумом шли в школу мимо нашей хаты. Учительница тоже ходила в школу и домой мимо нас. Если я ее замечал, то прятался в кустах, в саду за хатой. Не мог ее понять и простить.

Родители меня поддержали, в школу не отправляли и даже рады были дождаться моего «совершеннолетия» для первого класса.

В сентябре 1944 года я законно пошел в первый класс со своим соседом Володей Скачко. Учительницей нашей была односельчанка Вера Петровна Самычка-Юрченко: строгая, формальная и, как мы считали, ябеда, так как, будучи соседкой (через хату) Володи Скачко, докладывала его матери о наших мелких шалостях в школе (то подставим ножку бегущей девочке, то подергаем за косу, ущипнем за талию и т. п.). А мама Володи – шумная, невротичная – сразу доносила моим родителям, которые никаких мер не принимали, однажды мама так отреагировала на это: «Собака лает, ветер носит»…

В первом классе оказалось три тезки, три Шуры, но две из них были девочки. Если сзади кто-то обращался «Шура», я оглядывался, и если это относилось не ко мне, то огорчался. Через месяц пребывания в школе так часто повторялось ложное реагирование на имя Шура, что я дома родителям устроил «истерику». С обидой заявил: зачем меня назвали женским именем? Что, не было лучшего, мужского? Мама и сестра Галя стали успокаивать, что это хорошее историческое имя – Александр (Македонский, Невский, цари России Александр I и II и много хороших людей), а уменьшительных – много вариантов: Саша, Саня, Алик и даже Алек-Саша. Мама рассказала, что раньше имена выбирали по святцам. Папа, например, родился в именинный день Онисия. Разъяснение меня успокоило.

Я уже упоминал один инцидент этого периода, касающийся однообразной еды: постного борща и молока с хлебом (тюри), – и как однажды за ужином устроил забастовку: «надоело, есть не буду!». Получив дубця по спине и попе, пришлось есть это молоко, разбавляя слезами, и вспомнить, что мы были из Общества чистых тарелок.

На фоне такой еды с радостью шел в школу и ждал обеда. Напротив школы жила кухарка Вера Мукиевна, ей помогала моя двоюродная тетя Ольга Протасовна Скоромец, работавшая в школе уборщицей, что по-украински звучит «техробкой». Женщины варили традиционный суп с запахом свежего мяса (сала), мы к ним бежали после второго урока и за несколько минут уплетали приготовленную еду – обычно только первое с кусочком хлеба и сразу третье – компот из домашних сухофруктов, чай или кофе с молоком, сваренный из молотого жареного ячменя, цикория и молока для цвета. Подкрепленные, бегом мчались в класс (в первом классе нас училось человек 20). В перерыве между уроками бегали на улице, никто нас не останавливал. Хуже приходилось в непогоду, в дождь: в большом коридоре нас заставляли вести себя тихо, по очереди бегали в уличный туалет (метров 40–50 от здания школы). Зимой на улице играли в снежки.

После войны все жили очень бедно, еды не хватало, восстанавливали колхозное производство продуктов. На работу обязывали ходить всех: тунеядство преследовалось законом, а собирать колоски после жатвы зерновых для личных нужд считалось воровством – за это сажали в тюрьму на несколько лет. За целый день работы в колхозе учетчик рисовал «палочку» – 1, что обозначало «трудодень».

Один раз в год – в сентябре – подсчитывали количество трудодней для всех трудоспособных (працездатных) членов семьи, и на каждый трудодень начислялась оплата – от 150 до 700 граммов зерна (в зависимости от собранного урожая и команды председателю колхоза сверху!), а в конце года на каждый трудодень начисляли деньги – по 30 копеек. Как я уже упоминал, получаемой суммы не хватало на оплату подоходного налога государству, так как облагалось каждое фруктовое дерево в саду и живность – корова, порося, овца. Запрещалось срубить живую яблоню или грушу в собственном саду. Совсем немощные люди поливали будущую фруктовую жертву раствором соли и радовались, что сухая яблоня пойдет на дрова в печь, которую обычно топили соломой и кизяками (смесью навоза с подстилкой); их формовали летом, сушили и использовали зимой: жары мало, дыма много, приготовленная еда пахла копченостью.

С возрастом летняя моя задача последовательно «совершенствовалась»: вначале пас гусей, не позволяя им заглядывать в чужие дворы и огороды, а гусей привлекала трава, колоски зерновых – у каждой семьи часть огорода засевалась житом! (Нужно добавить, что соломой покрывали крышу хаты, сарая, погребника – шалаша над земляным погребом, а стеблями подсолнухов и кукурузы обкладывали белые стены хат для утепления зимой и сохранения белизны в сезон осенних дождей – мышам же это служило зимним убежищем.)

Настоящее чувство гордости от летнего труда стал получать после третьего класса, когда доверили пасти колхозных телят, 20–30 штук в стаде. За это уже начисляли полновесные трудодни. А после пятого класса доверили пару волов с бистаркой или гарбой. Особую радость испытывал, когда вечером и ночью при луне свозил снопы зерновых в стога для будущей молотьбы (ночью колоски отсыревали и зерно меньше высыпалось на землю) или возил намолоченное зерно на колхозный ток. В бистарку зерно сыпалось из рукава молотарки, а на току выгружал вручную деревянной лопатой. За лето мышцы наливались, как у спортсменов-горожан при тренировочных упражнениях бодибилдинга.

В ночь на старый Новый год любили ходить по селу с колядками: в карманах зерно – пшеница, рожь; заходили в хату и с порога «засевали» (посыпали зерном) углы хаты, приговаривая: «Роды, Боже, жито, пшеницю и всяку пашницю. Поздравляем с Новым годом!» Хозяйка избы одаривала коржиками или монетками. Особо жадные говорили: «Уже все раздала», тогда передавали по цепочке другим засевальщикам-колядунам: в такие хаты не ходить!

В школьный сезон любил участвовать в художественной самодеятельности – петь в хоре, а особенно декламировать стихи и рассказы. За такое декламирование получал первые призы в школе, районе и даже в области. Любил читать стихи и рассказы Тараса Григорьевича Шевченко, Ивана Франко, Михаила Коцюбинского, Леси Украинки, Марко Вовчок, Максима Рыльского, Павла Сосюры, Панаса Мирного и других.