Чтение онлайн

В этих картинах, несомненно списанных де Токвилем с натуры, явно чувствуется энергичное биение пульса мелкобуржуазной стихии. Фермер, распахивающий свой участок, городской ремесленник и торговец, мелкий и средний буржуа выступают здесь как активные субъекты общественной жизни, которые, приспособив огромный континент к своим потребностям, сделали то же самое и с политикой.

Мелкая и средняя земельная собственность, писали К. Маркс и Ф. Энгельс в 1882 году, составляет основу всего политического строя Соединенных Штатов.

Мелкое фермерское хозяйство долгое время было здесь господствовавшей экономической ячейкой; связанная с ним разного рода деятельность отличалась простотой, его экономический горизонт был не шире фермерской ладони. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, считая эту ячейку средоточием всей общественной жизни, фермер требовал от политики такой же ясности и простоты и рассматривал ее как дело, вполне доступное каждому, обладающему здравым человеческим смыслом. Когда эта ясность и простота отсутствовали и в политику вкрадывалось двусмысленное политиканство, мелкий буржуа безошибочным классовым чутьем угадывал в нем тайный происк крупного дельца. Если афера имела местные масштабы, народное самочинство обрушивалось на продажную власть с быстротою молнии.

Следует подчеркнуть, однако, что традиция народного самочинства в Америке отнюдь не совпадала с народовластием в масштабе всей нации. Любой из мелкобуржуазных демократов, возносившийся на президентский олимп волей большинства народа, как бы впервые получал возможность обозреть национальные горизонты с высоты своего положения. И тогда он не мог не сделать для себя двух обескураживающих открытий.

Первое — что общегосударственный интерес требует покровительственной политики по отношению к крупной (плантаторской, торговой или промышленной) буржуазии, на борьбу с которой звала его мелкобуржуазная совесть (в этом, заметим мимоходом, причина мучительной раздвоенности многих, особенно ранних, президентов как человеческих личностей). И второе — что, как он ни отстаивай интересы простых американцев, власть денег всегда будет смеяться гомерическим хохотом над его чудачествами, так что все его политические начинания будут походить на сражение с ветряными мельницами.

Правда, демократический инстинкт американского народа доставлял немало хлопот капиталистам, но они сумели, и, к сожалению, довольно легко, приспособиться. В странах, духовная жизнь которых почти исчерпывается народными предрассудками и поверхностной культурой, демагогия цветет пышным цветом. Она как раз и являлась всегда формой приспособления крупного капитала к демократизму американцев, породив целые полчища прожженных политиканов, назубок выучивших роль "нашего парня", "простого стопроцентного американца" и совершивших все человечески возможное в области "демократической" фразеологии.

"Если вы имеете какие-либо достоинства, — говорит политический демагог Лаведаль политическому новичку Рандольфу в комедии новоорлеанца Гайарре "Курс политики", — то вы должны иметь и недостатки, которые бы служили им противовесом. Дайте повод народу сказать о вас: какая светлая голова! и какое несчастье, что он негодяй! — и вы можете быть уверены, что этот народ изберет вас единогласно; если же вы исключительный по вашим достоинствам кандидат, он вас забаллотирует всенепременно.

Подавайте руку каждому встречному на улице, и чем он грязнее, чем оборваннее, тем лучший эффект это произведет; одевайтесь небрежно, притворяйтесь человеком грубым, произносите как можно громче разные бранные слова и поговорки, хлопайте дружелюбно по плечу всех и каждого, напивайтесь до опьянения раз в неделю в каком-нибудь популярном кабаке, сделайтесь членом одной из тех ассоциаций, которые каждый день возникают в Новом Орлеане, ораторствуйте против тиранов, аристократов и богачей, не забывайте соболезновать постоянно о бедном угнетенном народе, о его правах — и вы имеете шанс быть избранным с триумфом…".

Вот почему Ф. Энгельс имел все основания назвать Соединенные Штаты Америки классической страной мошеннической демократии.

Но, говоря о традиции народного самочинства в Соединенных Штатах Америки, нельзя обойти молчанием характерный для этой страны феномен господства единообразного мышления, составляющего основу настоящего интеллектуального деспотизма, почти безраздельного конформизма в морали и мировоззрении. "Что меня поражает, — писал де Токвиль по возвращении во Францию, — так это единство гигантского большинства умов, покоящееся на общности определенных представлений".

Толщи веков отделяют теперь нас от предыстории эксплуататорского общества, от эпохи свободного движения народной жизни во всех ее проявлениях, — в общественной жизни, в идеологии, в искусстве, в быту и нравах. С расколом общества на классы народное начало постепенно изгонялось изо всех его сфер. Новый комплекс представлений, связанный с жизнью высших классов, повсюду утверждал свое господство. Оно стало безраздельным в эпоху расцвета абсолютизма в Западной Европе.

Подымавшаяся буржуазия, чтобы утвердить себя в феодальном обществе, должна была усвоить аристократическую культуру, и она делала это со школьническим прилежанием, молча глотая презрительные насмешки "высшего света".

Так было во Франции.

В Англии, напротив, происходило обуржуазивание самой аристократии, но с тем же результатом — элементы утонченной культуры были сохранены и здесь.

Когда же воспитанная на аристократических традициях буржуазия повсюду в Европе пришла к власти, она поставила себе на службу старую интеллигенцию и чиновников.

В Соединенных Штатах Америки не было этой культурной преемственности. Простонародье было глашатаем буржуазной культуры на Североамериканском континенте. Простонародная культура с характерными для нее народными идеалами и суевериями, способами мышления, фольклором отбросила блестящий футляр аристократической культуры и оказалась главным источником буржуазной культуры. Интеллектуальный уровень молодой буржуазной нации относительно европейского, разумеется, от этого заметно понизился, но дальнейшее развитие капитализма в Америке доказало, что буржуазные отношения вовсе не требуют ни философского размышления, ни вдохновенного порыва, ни светского изящества в манерах и совсем холодны к прекраснодушию и милосердию (в чем, между прочим, еще одна немаловажная причина стремительного развития капитализма в этой стране).

История производительных сил является историей развития сил самих индивидов. "Так как развитие это происходит стихийно, т. е. так как оно не подчинено общему плану свободно объединившихся индивидов, — писали К. Маркс и Ф. Энгельс, — то оно исходит из различных местностей, племен, наций, отраслей труда и т. д., каждая из которых первоначально развивается независимо от прочих, лишь мало-помалу вступая в связь с ними… Отсюда следует, что даже в рамках одной и той же нации индивиды, если даже отвлечься от их имущественных отношений, проделывают совершенно различное развитие и что более ранний интерес, когда соответствующая ему форма общения уже вытеснена формой общения, соответствующей более позднему интересу, еще долго продолжает по традиции обладать властью… которая в конечном счете может быть сломлена только посредством революции".

Буржуазно-демократические революции в Европе вырвали эту власть из рук аристократов, но Европа так и осталась в социографическом отношении калейдоскопической мешаниной живых "ископаемых остатков" самых разных индивидуальных и коллективных вариантов сознания, формировавшегося в самые различные исторические эпохи, в самых различных условиях.

Но в Соединенные Штаты Америки устремились как раз те индивиды, которые в Европе первыми экономически и психологически сложились в буржуазный тип человека, опередив всех прочих консервативных индивидов, как пользующихся властью, так и отстраненных от нее (но дающих первым силу в виде собственного консерватизма). Американская нация поэтому формировалась как нация политических эмигрантов, отправившихся из Европы в Америку в поисках экономических и гражданских свобод.

Поэтому буржуазная культура Соединенных Штатов Америки выросла на нетерпимом отношении к культуре аристократии. Торгашеская психология буржуа могла легче всего развиться именно в американском типе людей, отказавшихся от богатейшего культурного наследия европейского прошлого.

Тон общественного мнения этой страны спорадически задается некоторыми особенностями "простонародного" мышления. Этот род мышления, по мнению этнографа Л. Я. Штернберга, сохранился со времени первобытного человека, когда инстинкт еще обладал властью над примитивным мышлением вне узких границ человеческого опыта. В чрезвычайных ситуациях предчувствие соединялось с картинообразной мыслью первобытного человека, в результате чего возникали так называемые "видения", нередко коллективные, принимавшие форму массовых галлюцинаций. Достаточно было одному члену племени увидеть призрак, чтобы он с лавинообразной быстротой привиделся всем соплеменникам.