Чтение онлайн

Иначе было в Северной Америке. Первоначальная экономическая необходимость продиктовала там совершенно иные задачи и, следовательно, совершенно иной ход буржуазного переворота. Чтобы капитализм мог пустить там прочные и глубокие корни, должен был произойти коренной переворот в использовании земельных ресурсов континента. Такая задача, как мы уже видели, была выполнена независимыми фермерами. Триумф мелкобуржуазного интереса был здесь исторически необходимой предпосылкой образования национального остова, без которого невозможно никакое буржуазное общество.

"Все, что приводит людей в движение, должно-пройти через их голову; но какой вид принимает оно в этой голове, в очень большой мере зависит от обстоятельств", — писал Ф. Энгельс. Яркий исторический опыт деятельности народных масс на Североамериканском континенте, столь непохожий на все, что когда-либо совершалось в Европе, имел свое народное истолкование.

Мелкобуржуазный идеал здесь стремился материализоваться во всем. Это проявилось и в чрезвычайно слабой государственности, отвечавшей популярному у янки выражению: "Чем правительство меньше, тем лучше"; и в сосредоточении центров общественной жизни в аграрной сфере — центробежная тенденция, определявшаяся мелкобуржуазным составом общества; и в отсутствии постоянной регулярной армии, которая была заменена здесь ополчением; и в отсутствии сильной католической церкви, но торжестве сотен религиозных сект; и в большой непопулярности той утонченной культуры, которая столетиями ассоциировалась в народном сознании с роскошью и привилегиями аристократов; и, наконец, в широком развитии элементарного образования.

Всякое историческое действие тем основательнее, чем больше людей воплощает в его результатах свои идеалы. Это положение К. Маркса и Ф. Энгельса блестящим образом подтверждается историей буржуазного переворота в Северной Америке.

В Старом Свете энтузиазм народных масс в период революции был бабочкой-однодневкой: он исчезал, как только становилось ясно, кому достались плоды победы. В Новом Свете буржуазный переворот отвечал жизненным потребностям большинства энергичных пионеров-энтузиастов, которые не могли ждать милостей ни от какого другого класса, а сами, на свой лад, высекали из первобытного ландшафта контуры буржуазной цивилизации. Вот почему этот континент стал свидетелем мощного взмаха энтузиазма, вносившего во всякое дело дух смелого новаторства, деятельной энергии и неистощимого оптимизма.

Весь общий вид молодой аграрной страны наводил на мысль, что ее создатели были одержимы одной только целью: чтобы все в ней, до самых последних мелочей, было "шиворот-навыворот", не так, как в Европе, — старом заповеднике войн, пауперов и феодальной иерархии. И чем больше неприязни к ней, тем больше любви к новой родине! Кстати, вот еще одна черта американского характера — патриотизм. Патриотизм, может быть, с излишней дозой заносчивости и даже бахвальства. Ведь писал же рафинированный аристократ де Токвиль: "Нет ничего стеснительнее в обычной жизни, как этот раздражительный патриотизм американцев. Иностранец готов был бы хвалить многое в их стране, но он бы желал, чтобы ему было позволено и порицать что-нибудь, а в этом-то ему решительно отказывают".

Американский мелкий буржуа был демиургом буржуазной цивилизации в Америке. Поэтому всякую хулу по адресу своего детища, а такая хула по преимуществу исходила от аристократов или приверженцев европейского образа жизни, он встречал с величайшим неодобрением.

Сработанное его собственными руками общество он рассматривал как Новый Мир! Антимир! Анти-Европу! — в этом смысл всей обыденной метафизической философии американцев. Буржуазный переворот в Северной Америке отразился в их головах не как антифеодальная, а как антиевропейская революция, а само переселение с одного континента на другой — как гигантский, трансатлантический скачок из царства необходимости в царство свободы!

Анти-Европа — это Великая Американская Иллюзия, Великий Американский Миф.

"Вместе с основательностью исторического действия будет, следовательно, расти и объем массы, делом которой оно является", — писали К. Маркс и Ф. Энгельс. Можно сказать, что вместе с основательностью исторического действия возрастает и привязанность массы к его результатам.

19 марта 1966 г. "Известия" сообщили об американском солдате Роберте Лафтиге, возбудившем в вашингтонском суде дело против министра обороны США Макнамары и военного министра Ресора за ведение агрессивной войны во Вьетнаме!

По отношению к властям американец никогда не испытывал ни излишнего низкопоклонства, ни льстивой почтительности, ни беззаботной доверчивости. Никакого неразумного, нерационального преклонения. Ничего подобного нет в характере этого народа. Наоборот. Условия вольнонародной колонизации были таковы, что заставляли первостроителей — фермеров, трапперов, золотоискателей — видеть в любом общественном начинании свое собственное дело. В феодальной Европе каждый человек считался подданным короля, в Соединенных Штатах каждый человек был убежден, что члены правительства — его подданные.

Отпрыски Европы, они хладнокровно разорвали пуповину, связывавшую их с прежним отечеством, чтобы построить новое, из сырого материала за тридевять земель от Старого Света. В результате и развилось у американского народа то представление о собственной ценности, которое было использовано впоследствии буржуазными идеологами для создания реакционнейшей теории "предопределения судьбы".

Колонизация была именно торжеством самодеятельности массы, ее самоустройства и самоуправления. Американский историк Р. Биллингтон в книге "Западная экспансия" приводит замечание изумленного наблюдателя американской жизни — европейца, относящееся к первой половине XIX столетия:

"Создание различных органов управления и строительство новых населенных пунктов — естественное занятие мигрирующих янки. Здесь ими руководит такой же инстинкт, какому повинуется вылупившийся из яйца утенок, когда он направляется к воде. Соберите сотню американцев в любом месте за пределами людской жизни. Они немедленно заложат город, составят конституцию штата и направят в конгресс петицию о вступлении в союз. К тому времени двадцать пять из них будут избраны кандидатами в члены сената".

Но, пожалуй, наибольший интерес представляют замечания об этой стороне американского характера, сделанные Алексисом де Токвилем. В работе "О демократии в Америке", которая принадлежит его перу, можно найти массу тонких наблюдений над общественной жизнью американцев, живо передающих дух той поры.

"Чего нельзя понять, не видевши лично, — пишет де Токвиль, для которого конституционная монархия была венцом его философской системы, — это политической деятельности, царствующей в Соединенных Штатах.

Вмешиваться в управление обществом и говорить об этом составляет самое важное дело и, так сказать, единственное удовольствие, известное американцу. Это заметно даже в самых мелких привычках его жизни, даже женщины часто являются на публичные собрания и, слушая политические речи, отдыхают от домашних работ…

Не заговаривайте с американцем о Европе: обыкновенно он выскажет при этом большое самомнение и довольно глупое тщеславие, довольствуясь общими и неопределенными понятиями, которые во всех странах оказывают такую большую помощь невеждам. Но спросите его о собственной его стране, и вы увидите, как тотчас рассеется туман, застилавший его разум: его речь сделается ясна, отчетлива и точна, так же как и его мысль. Он объяснит вам, какие он имеет права и какие средства, чтобы ими пользоваться; он знает, какими обычаями руководствуется политический мир; вы замечаете, что ему известны правила администрации и что он вполне усвоил механику законов".