Чтение онлайн

Симптомом появления науки можно считать возрождение эпонимики творчества в характерной именно для научно-технической революции форме ученого "авторства" - такого способа наращивания имен творцов нашего космоса, при котором связь целостности использует не кровнородственную схему, как это было в мифе, а схему опоры, "стояния на плечах предшественников", стыковки "вкладов" по логическим основаниям выводимости, отрицания, дополнения, уточнения и т.д. Когда Гегель в поисках философского метода увидел движение качества, содержания именно в этой ползущей логической структуре целостности, обнаружил в "научном поступательном движении" схему содержательного отрицания отрицания, построил на анализе этого движения качества свою Логику, он был, безусловно, прав - подчиненная запрету на плагиат логика связи наличного и нового, переход нового в наличное и системное если не единственный, то, во всяком случае, один из предметов диалектики.

Вместе с тем предложенная Гегелем картина такого движения качества оказывается сегодня и документированной, и кардинальным образом преобразованной в центральном пункте гегелевской концепции - в самодвижении, в том самом "неудержимом, чистом, ничего не принимающим в себя извне движении", в котором система понятий должна "получить свое завершение". В "научном поступательном движении", как оно выявляется на уровне публикации - научного способа отчуждения индивидуальных вкладов в общественное достояние, - не обнаруживается имманентного этому движению абсолюта, занятого самопознанием, нет единого связующего и направляющего процесс стержня. Более того, как раз по внутреннему или внешнему расположению опор движения самодвижение абсолюта противостоит движению познания внешнего абсолюта как схоласттическое поступательное движение - научному, то есть схема Гегеля оказывается вполне применимой для схоластики, где абсолют и доказательные опоры располагаются в самой теории (Священное Писание или сумма авторитетных высказываний), но она вряд ли приемлема для научной теории, абсолюты и доказательные опоры которой располагаются вне ее.

По данным науковедов и документалистов, научное поступательное движение или, что то же, социализация нового в научной форме совершаются следующим способом: "Каждая статья возникает на фундаменте других статей, и сама, в свою очередь, становится одним из отправных моментов для следующей. Указание на источники - наиболее яркое проявление этого ученого способа кирпичной кладки" (II, с. 338-339). Но это "яркое проявление" свойственно не только науке. Тем же способом объединены, например, более 150 тыс. монографий, написанных отцами-иезуитами за время существования ордена. И научные и схоластические кирпичи-вклады связаны в целостность единым цементом ссылок, любая статья или монография есть носитель связи целостности. "Начиная" с любого такого элемента, мы можем либо пройти по ссылкам в его историю, обнаружить, что прямо или косвенно он связан со всеми предшествовавшими ему ("левыми") элементами, либо же, если нам известны ссылки на этот элемент в последующих ("правых"), пройти в будущее элемента, "оценить его роль" в данной целостности.

Различие между научной и схоластической кладкой обнаруживается не в самом механизме связи вкладов: цитирование, ссылки - бесспорная черта кровного родства схоластики и науки, - а в составе ссылочного аппарата. И в том и в другом случае ссылочные аппараты из двух групп: связующей (C) и доказательной (А). В связующей группе мы не замечаем особых различий, ее ссылки всегда развернуты в прошлое, но вот в доказательной различие радикальное. В схоластических кирпичах ссылки группы А всегда ориентированы в прошлое, восходят к ограниченной группе канонизированных имен и текстов, к "священному писанию" данного массива элементов, причем в разных работах они могут перекрывать друг друга, совпадать друг с другом, то есть одни и те же цитаты могут использоваться в качестве доказательной базы различными авторами и в различных целях. В научных кирпичах ссылки группы А всегда ориентированы в будущее, они никогда не повторяют друг друга (в принципе, конечно; плагиат всегда возможен), и если присмотреться к ссылкам связующей группы, то и они обычно опираются на ссылки группы А предшественников. Это различие схоластического и научного кирпичей можно изобразить так: (схема)

Иными словами, схоластическая целостность выглядит целиком определенной прошлым, то есть адиабатическим, "чистым, ничего не принимающим в себя извне" самодвижением с имманентными доказательными опорами на имена, высказывания и положения, считающиеся в данной кладке ее фундаментом-абсолютом. Эпонимика в схоластической целостности образует иерархию авторитетов, то есть имя в принципе используется в той же содержательно-программирующей преемственной форме, в какой оно использовалось в индивидуально-именном и профессионально-именном типах, срыва содержания имени не происходит, хотя связь между именами мыслится уже не как кровнородственный паратаксис с неясным подчинением по степеням родства, а как иерархический синтаксис с прямым подчинением низшего авторитета высшему. Исходные авторитеты, их суждения и решения задают универсальную "грамматику" кладки: синтез нового, кумуляция "разномыслия", если они и идут, то лишь в тех пределах, в каких, с одной стороны, новое допускает представление в форме решенных вопросов, недискуссионных положений, основополагающих указаний, пророческих свидетельств, а с другой - в форме критики авторитетов одного с автором уровня, что постоянно создает в схоластической целостности тенденцию к размежеванию и почкованию на базе разногласий промежуточных авторитетов. Внешне это движение напоминает рост имен в мифологии, но лишено или почти лишено социализирующей нагрузки, хотя и может быть использовано для нужд духовного сепаратизма, может нести идеологическую нагрузку в том смысле, какой вкладывали в термин "идеология" Наполеон и Энгельс (см. 34, с. 90-91, 318).

В отличие от схоластической целостности, научная далеко не целиком определена прошлым, представленным уже в системе. Любой элемент научной целостности связан с прошлым ссылками группы С, что обеспечивает преемственность движения системы научного знания, но ссылки группы А ориентированы на внешний абсолют, в них выдерживается запрет на плагиат, и сам такой элемент - статья или монография - приобретает по отношению к наличной системе знания смысл средства захвата и ввода-социализации нового, внешнего, в истории системы не представленного. Движение приобретает "вывернутый" характер, в котором форма и содержание меняются ролями. Если в схоластике несущим субстратом целостности было содержание и форма лишь "разнообразилась" на неизменном по существу содержании, порождая иллюзии самодвижения-самооформления-самосознания абсолюта, введенного в систему в виде монады Лейбница или абсолютного духа Гегеля, то в науке в качестве субстрата целостности, ее несущего каркаса, ее внутреннего скелета, на котором закреплено содержание, используется именно форма, которую всякий раз приходится подстраивать, надстраивать, перестраивать под новое, извлекаемое из внешнего абсолюта содержание. Если в схоластике форма используется для "расталкивания" авторитетов по закону запрета на плагиат и кандидаты в авторитеты, имена, ведут себя подобно пузырям пены в пивной кружке, каждый из которых стремится к обособлению и росту, но в конце концов лопается за отсутствием содержания, то в науке форма отнюдь не эфемерна, она используется для отталкивания от наличного, она остается в движении на правах постоянной опоры, ажурной конструкции, к любому узлу которой всегда можно "приварить" опору для нового, в конструкции узла не предусмотренного. Ссылки и есть этот метод стыковки нового с наличным, оформления нового в наличное, ... и связанное с вкладом содержание (ссылки группы А) и имя вкладчика оказываются не просто навечно вплетенными в сеть целостности, но и потенциально вечными соучастниками процесса присвоения нового знания.

Оформленное в статье или монографии содержание и связанное с ним имя входят в последовательность содержаний и имен, четко занимая в такой последовательности место момента движения, относительно которого не менее четко различимы "раньше", где этого содержания и имени не было, и позже, где они всегда или "вечно" будут как неповторимые моменты целостности. Иными словами, и схоластическая и научная целостность есть целостность во времени, история, но концепты этого движения по времени прямо противоположны. В схоластической целостности каждый новый момент лишь выявление наличного, того, что уже содержалось "в себе" на правах неразвитого, но способного выявиться "для себя" состояния. И в этом смысле диалектик Гегель, циклист Экклесиаст и глоссематик Ельмслев не так уж далеко ушли друг от друга. Ельмслев пишет: "A priori во всех случаях справедливым кажется тезис о том, что для каждого процесса (в том числе и исторического) можно найти соответствующую систему, на основе которой процесс может быть проанализирован и описан посредством ограниченного числа предпосылок... История, в частности, построенная таким образом, поднялась бы над уровнем чисто примитивного описания, став систематичной, точной и дедуктивной наукой, в теории которой все события (возможные комбинации элементов) предвидятся, а условия их осуществления устанавливаются заранее" (35, с. 270). Гегель не может себе такого позволить в силу исторической ограниченности абсолютного духа, Экклесиаст - в силу человеческой способности забывать, но в принципе для всех типов изначально определенного по формуле "в себе" - "для себя" движения новое выступает лишь относительно новым, есть скорее характеристика длительности, а не качества.

В научной целостности каждый момент движения нов и уникален абсолютно: его не было прежде, и он не будет повторен позже. Если "научное поступательное движение" рассматривать как идущую слева направо последовательность состыкованных ссылками событий (текст), то, хотя все левые события связаны ссылками в целостность и все здесь зависит от всего, последнее правое событие всегда будет оказываться особой точкой (настоящее), за которой располагается область будущих событий, непредсказуемых по меньшей мере в четырех отношениях: а) по качеству события (нельзя предсказать открытие или изобретение, ссылки группы А); б) по субъекту события (нельзя предсказать, кто откроет или изобретет); в) по лагу-задержке (нельзя предсказать, когда изобретут или откроют); г) по составу ссылок преемственности (нельзя предсказать, с какими из наличных событий войдет в связь новое). При всем том эта гамма непредсказуемостей носит явно канонический характер, о будущем событии много априорно известно. Известен темп появления новых событий: число событий в научной целостности (статей, монографий, имен) возрастает вдвое каждые 10 лет. Известна "квота цитирования" - среднее число ссылок на прошлое. Известен тип распределения ссылок по наличному массиву событий - закон Ципфа. Известна и зависимость этого распределения от возраста событий, и распределение событий по субъектам, и многое другое.

Известно, наконец, самое главное: путь к социализации нового знания по методу научного кодирования опосредован и поведением, и перекрыт поведенческим фильтром - экспериментом, поэтому любое вводимое в систему научного знания событие может быть повторено (не становясь от этого событием "для науки") любое число раз, оно репродуктивно по своей природе, представлено в научном коде как эталон репродукции. Это отражено и в априорной форме научного знания - здесь выполняется условие поведения вообще: если - то. Иными словами, в научную целостность попадает только и исключительно поведенческое знание - то самое, в котором нет различия между человеком, животным, автоматом, где человек вещь среди вещей.

Этот отмеченный еще Кантом факт объясняет пути воздейдствия науки на социальную определенность, все эзотерические аспекты научно-технической революции: научное знание - надежная глина для творчества новых "способов действия", нового поведения, новых технологических и организационных схем. Факт имеет и эвристическую философскую ценность: теоретическое обоснование эксперимента и разработка основанной на инерции категории взаимодействия-поведения становятся тем поворотным кругом, на котором история европейской мысли осознала собственную ограниченность поведением, вырвалась из антично-христианского поведенческого тупика в общение, в творчество. Но этот же факт вскрывает и органичную неспособность выработанных в европейской традиции логических формализмов интерпретировать творчество: все они приспособлены лишь для кодирования поведенческого знания, связаны с функцией регулирования, "не берут" общение, творчество.

Виноваты в этом, нам кажется, не столько какие-то фундаментальные трудности, сколько некритические восторги философии перед собственным детищем - наукой, постоянное стремление философии нового времени использовать научный концепт знания, стать наукой, то есть сместить свой предмет из области общения, где нет повторов, в область поведения, где господствует повтор, репродукция.

Вопрос о четком различении поведения и общения принадлежит сегодня не только к числу философских, где он выглядит как предметное размежевание с наукой и поиск опор на внешние абсолюты, способные ограничить и свести к минимуму схоластическую составляющую "философского поступательного движения", но и к числу практических как в широком смысле того, что можно назвать ленинским планом исследования в истории философии, в истории человеческого познания вообще (36, с. 131, 311, 314), без выполнения которого вряд ли вообще возможно теоретическое обоснование культурных революций в слаборазвитых и развивающихся странах, так и в ряде частных проявлений. Особенно остро этот вопрос ставится в самой науке по тому частному аспекту понимания научно-технической революции, который мы отметили как "контрреволюционный". Дело в том, что наука как форма общения, производства и кодирования знания сама попала в поведенческие тиски организации, и эта коллизия общения и поведения в "большой науке", создающая острейшие проблемы научной политики, организации и "оптимизации" научной деятельности, обрастает документами, опредмечивается материалами отчетов и исследований, в которых раскрываются принципиальные различия между общением и поведением, организацией и гласностью.