Чтение онлайн

Чем меньше открытая поверхность сливочного масла, тем медленнее и меньше оно окисляется. Через три дня я испек первый хлеб и отнес его, еще дымящийся и ароматный, под навес, служивший нам столовой. Сам пошел за полотенцем, чтобы накрыть горячие буханки. Хлеб должен как бы дозреть. Завтра предстоял первый маршрут. Когда я вернулся, четырех булок хлеба и масла в миске как не бывало.

— Вы думаете, при таком аппетите нам оставшихся шести булок хватит на три дня? — торжествуя в душе, вопрошал я.

— А мы завтра устроим в честь прибытия баню и испечем еще хлеб, — последовал незамедлительный ответ.

— Муку и масло на кого записывать будем? — не преминул я возможностью съязвить.

Дружный смех и предложение сходить за маслом и намять еще пару булочек хлеба, пока он не остыл, стали единогласным принятием моего городского условия.

В этой же экспедиции была и Сара. В Академгородке мы смогли вытерпеть друг без друга чуть больше месяца: стали приходить на работу в институт по выходным, ходили на лыжные прогулки, ездили на велосипедах по лесным тропинкам, иногда назначали свидания в городе. Лишь незадолго до выезда в экспедицию мы стали бывать вместе чаще, поскольку мне выделили отдельную комнату в новом общежитии. Наш отряд состоял из двенадцати человек, лагерь разбивали из 8–10 палаток. Мы с Сарой ставили свои палатки на краю лагеря и ночевали, как правило, в ее палатке. В моей палатке всегда были радиостанция, радиоприемник, несколько фотоаппаратов и оружие с комплектом боезапаса. В июле в нее попала молния. Палатка мгновенно вспыхнула, народ кинулся тушить пожар, но раздались многочисленные взрывы, сопровождаемые свистом пуль. Все залегли. Не сгорели лишь фототехника, которая была в добротном кожаном кофре, и радиоприемник «Геолог», имевший специальный корпус, рассчитанный на трудности экспедиционных условий. Я был на рыбалке, и у меня остались только штормовка, сапоги и удочка. На следующую ночь мне приснился сон, в котором со мной приключилась оказия, которые иногда случаются с малыми детьми, в результате чего я оказался измазанным в дерьме с головы до ног. Народ пошутил, что по примете — это к деньгам. Самое невероятное, что именно в этот день была опубликована таблица с выигрышами облигаций по трехпроцентному займу, в которой на мою облигацию выпал выигрыш в пять тысяч рублей, о чем я узнал по приезду в Академгородок. По тем временам это была сумасшедшая сумма, обычному ученому и инженеру надо было вкалывать почти три года и не тратить ни копейки, чтобы получить такие деньги.

Интеллигентное научное окружение приняло нас с Сарой, как это обычно бывает в любом людском сообществе: если вы в ваших отношениях не выходите за рамки, которые устанавливает и принимает это окружение — да будут они на радость вам и окружающим. В профессиональном сообществе такие ситуации вызывают как отторжение, так и восхищение и, безусловно, дают повод для пересудов — иногда нейтральных, иногда завистливых, но в нашем случае не осуждающих и тем более не злобных. Мы снова были круглые сутки неразлучны.

Кстати, о приметах и снах. Я вообще–то почти не верю в эти потусторонности, но факты неумолимая вещь. Так вот еще об одном случае. На обеде в студенческой столовой у меня в тарелке оказались четыре (!!!) лавровых листа: один огромный, два поменьше и один, просто маленькая веточка с кусочком листика. Ни у кого за столом в тарелках не было ни одного листика. Один из сидящих сказал, что если из всей компании только у одного в тарелке окажется лавровый лист, то это к письму. Все развеселились и стали обсуждать, что же это за письма я получу. К окончанию обеда после острых дисскусий все пришли к заключению: я, по меньшей мере, должен получить посылку, денежный перевод и письмо. Что мог означать этот лавровый обрывок никто не мог предположить. Ради потехи мы всей компанией пошли на почту. Я получил… четыре извещения из Магадана: на посылку, денежный перевод, заказное письмо и приглашение на телефонные переговоры, которые должны были состояться… вчера. Вот что означал этот непонятный для нас обрывок лаврового листа. Ну и как тут не верить приметам или снам? Правда, такие невероятные совпадения случались всего дважды, хотя, может быть, именно они, в отличие от других запомнились из–за их точного попадания и значительности.

В середине сезона полили дожди, реки разбухли, вода в них помутнела и рыба перестала ловиться. Мы работали на отвесных обнажениях по берегам рек с узкими пляжными полосками, на которых едва размещались палатки, поэтому олени, если и были в окрестностях, обходили нас стороной. Проходила неделя за неделей, продукты сокращались, а про вкус мяса все уже давно забыли. Наш предводитель Иван Васильевич как–то за ужином, подъедая гречневую кашу, сказал: «А что Яшка, не взять ли тебе завтра карабин, да и поискать в тайге мяса». Народ дружно поддержал эту идею. Я не очень охотно согласился. Стояла серая мокрая погода, и на моховой влажной подстилке в лесу свежие следы долго не сохраняются, они напитываются водой, и не поймешь, когда и куда пошел зверь. Но мяса, естественно, хотелось, да к тому же льстило прослыть добытчиком и чуть ли не «народным спасителем». Со мной напросился семиклассник Генка — сын одной из наших сотрудниц. Я его предупредил, что ходить придется далеко и весь день.

Утром, встав пораньше, приготовили бутерброды с маслом, взяли банку тушенки, чай и сахар и отправились на поиски оленя или, по крайней мере, глухаря. В сибирской замшелой тайге в бессолнечный день видимость была не более ста метров, под ногами попадались очень редкие старые оленьи следы. Мы старались выходить на песчаные или глинистые берега реки, но там тоже не было свежих следов. С правой стороны по нашему ходу наметилось что–то наподобие небольшой возвышенности, и мы направились в ее сторону. Надо отметить, что Генка оказался хорошим ходоком, сказывалось его пребывание в геологической семье. Бугор этот оказался покрыт высокими лиственницами, но даже забравшись на дерево, выяснить какую–либо обстановку из–за низкой облачности и полусумеречного освещения не удавалось. Мы перекусили, попили чаю и отправились странствовать дальше. Примерно через час я понял, что мы напрасно топчемся по тайге и повернул назад, чтобы выйти к реке и по берегу быстро вернуться на базу. Меня смущало, что не появлялся шум реки и где–то спустя полчаса меня обдало жаром: я увидел характерное кривое дерево, которое мне хорошо запомнилось, (я собирал наросты на деревьях и вырезал из них различные лица и морды) - значит, мы давно ходили по кругу. Я оглянулся, Генка был абсолютно спокоен, значит, он пока не понимает, что мы плутаем в этой тайге. В тайге или в тумане без ориентиров человек начинает ходить по кругу, потому что шаг одной, ведущей, ноги всегда немного длинней другой. Теперь получалось, что мне совершенно неизвестно, где мы находимся. Я посмотрел на часы, до наступления темноты, когда начнет тревожиться Генка, оставалось чуть более двух часов. Я ни на мгновенье не сомневался, что рано или поздно мы доберемся до реки, а по ней все равно выйдем к людям, но сколь долго это может продлиться, не предполагал. Я решил моему напарнику пока ничего не говорить. Потом, когда станет ясно, что сегодня не выйдем из лесу, все объясню ему: что у нас есть тушенка и ее ему хватит на четыре дня, а за три дня мы все равно доберемся до каких–то людей, и что мы ни при каких обстоятельствах не пропадем, даже если нам придется построить плот и сплавляться. Незаметно для него определил, где находится север, благо, что мох и лишайники были почти на каждом дереве. Предложил Генке сесть и отдохнуть. Мне надо было успокоиться, все трезво и хладнокровно взвесить: река наша течет с востока на запад, значит, нам надо идти на юг и через какое–то время мы просто обязаны выйти на ее шум. Мы не могли за день пройти больше двадцати километров, поэтому очень далеко от реки не смогли уйти, рассуждал я дальше. Сложность возникнет в том, чтобы определить, в какую сторону идти после выхода к реке — вверх или вниз по течению, чтобы найти наш лагерь. Это еще примерно двадцать километров — десять вверх и десять — вниз. Чтобы преодолеть этот путь, понадобится примерно 12–14 часов ходьбы, с учетом неуверенности и усталости на это уйдет полтора–два дня. Получалось, что не так страшен черт, как его малюют. Мне стало значительно спокойнее. «Ну, Генка, двинулись, мы ничего сегодня с тобой не добудем», — сказал я твердо и уверенно, намекая, что мы направились к лагерю. Мы шли, я тщательно следил за мхом на деревьях, примечал впереди выделяющееся дерево или какой–то другой предмет и шел прямо на них, не отступая ни шагу в сторону. Нам необыкновенно повезло. Через час мы вышли на речку, а здесь нам повезло просто сказочно!!! Я увидел наши утренние следы, перекрываемые отпечатками волчьих ног, и тут раздался Генкин голос: «Дядя Яша, чьи это следы, что тут есть другие геологи?» — «Не волнуйся, сказал я, — и продолжил, — посмотри внимательно». Он различил следы своих и моих сапог и не обратил внимание на волчьи. Я вспомнил, что когда мы пионерами ходили в походы, вожатые нас учили, что надо обязательно оставлять следы на мягком грунте, чтобы облегчить поиск тем, кто будет искать заблудившихся или пропавших путников. Через сорок минут нас встречала в лагере, начавшая волноваться мама Генки.

Наши исследования проходили успешно и согласованно. Прекрасные литологи и геохимики из ленинградской горной школы, корни которой уходят в петровские и ломоносовские времена, довольно точно выясняли условия, в которых происходило оседание и накопление осадков на дне древних океанов и морей. Найденные другими специалистами различные группы животных подчас подтверждали их наблюдения. Некоторые ископаемые организмы удавалось определить в полевых условиях. Палеонтологи, которые собирали и изучали этих животных, были самыми известными и опытными не только в нашей стране. Они владели информацией и знаниями о древних животных за всю историю их существования на планете и данными о современных находках в различных районах Земли. Но, пожалуй, самое большое наслаждение мы получали от сплава по своенравным сибирским рекам с многочисленными порогами и перекатами. Большая часть порогов была именной, на них стояли большие православные кресты, вырубленные из лиственниц в память о погибших, скорее всего, первопроходцах этих порогов.

Плывем мечтательно по широкому почти неподвижному плесу, из радиоприемника, укрепленного на верху груза, доносится приятная музыка, вдруг слышится глухой рокот, который с каждой минутой усиливается. Лодки — моя и Ивана Васильевича как самых опытных сплавщиков выдвигаются вперед. Движение убыстряется, необходимо прилагать значительные усилия, чтобы держать нос лодки впереди, а ее борта — параллельно берегам. Тем временем рокот воды переходит в грохот. Спокойная, тихая еще несколько минут назад, она превращается в беснующийся, бешеный поток, который стремится прорваться в узкое горло среди нагромождения огромных каменных глыб. Воде это всегда удается. Лодку захватывает этот стремительный водоворот. Мышцы сгруппированы и напряжены до предела, руки и весла слились в одно целое, ни на полметра назад «и от напряженья колени дрожат». Весла изогнулись и звенят, готовые треснуть в любой момент от колоссального давления воды. Пассажир впился побелевшими руками в поручни лодки, не сводя глаз с рулевого, надеясь на положительный исход борьбы. Нервы собраны в боевую пружину, мысли лихорадочно проносятся: не поставь вертикально весло, не прижмись к встречному валуну, не уходи из струи. Любая из этих или подобных ошибок ставит лодку под мощный многотонный поток несущейся воды и приводит к неизбежному ее опрокидыванию. В лучшем случае это ведет к потере снаряжения и продуктов, в худшем — к гибели людей. У тебя есть только одна возможность — войти обязательно управляемой лодкой в центр потока и пронестись мимо всех опасностей.

Всё, прошли, тело и нервы расслабляются… Ты не победил порог, но и не сдался на милость стихии, однако выделенный адреналин приравнивает полученное удовлетворение к победе! И только тут в мозгу всплывают бурные аккорды вступления увертюры Эгмонта Бетховена, которые грохотали из приемника во время прохода стремнины, вполне соответствуя обстановке. Я почувствовал абсолютный унисон музыки и беснующейся воды, как ощутил пробуждающуюся природу и мальчишеское душевное возбуждение от музыки в далеком детстве. Пожалуй, на этой планете нет более сильного эмоционального впечатления, чем музыкальное. Спустя несколько минут лодка уже снова покоится на очередном плесе. Ждем прохождения всего каравана, лодки которого стараются повторить наш маневр. Все собрались. Раздается негромкое: «Ура, молодцы!». Одинаковых порогов нет, но каждый раз остается удовлетворение от равенства в единоборстве с силами дикой природы.

Почти приравненное к сплаву физическое, а по большей части душевное наслаждение получаешь от полевой геологической бани. Какой бы ни был организм — молодой или старый, мужской или женский — через десять–двенадцать дней наваливается усталость от ежедневных маршрутов, тяжелых рюкзаков, гнета кровососов и иногда недоедания. Обычных выходных в экспедициях не бывает, отдых может быть лишь в непогоду и когда назначается баня. На берегу реки укладываются четыре–шесть деревьев, на них кладутся с десяток камней размером с человеческую голову и поменьше, сверху наносится огромная куча дров. Все поджигается. Костер поддерживается три–четыре часа — камни должны накалиться до вишнево–красного цвета. Параллельно с этим готовится большая палатка со специально прикрепленными по ее коньку и бокам жердями, чтобы ее могли быстро перенести шесть человек. Вся зола и угли тщательно удаляются зелеными вениками, а камни накрываются палаткой с мокрым дополнительным тентом на крыше. Жара в палатке мгновенно становится, как в настоящей русской бане. Глубокий прогрев, пока терпят уши, и ныряние в студеную горную речку. Три–четыре захода, хлесткие свежие березовые веники с несколькими сосновыми или можжевеловыми ветками, и усталости как не бывало, душа радуется и поет. Спустя двадцать–тридцать минут легкое томление от парной проходит, обновленные организм и душа требуют того, без чего русская баня — не баня. Суворов сказал: «Штаны пропей, а рюмку после бани прими». Все собираются под навесом или в большой палатке с заранее накрытым столом. Умиротворенные благостные лица, все помолодевшие, особенно хороши разрумянившиеся женские, слегка приукрашенные мордашки. Ведь мы практически и не видим этих милых лиц, поскольку они закрыты весь день накомарниками, как чадрой. После двух–трех рюмок зарождается тихая плавная беседа. Ни слова о работе, вспоминаются забавные и веселые случаи из предыдущих экспедиций. Мы все вместе, как единое целое, готовились подсознательно не только к завтрашней работе, но и предстоящим трудностям и невзгодам.

За три года мы исплавали и исходили многие правые притоки Енисея — от его верховьев до нижнего течения за Северным полярным кругом, получив полное представление о процессах и закономерностях формирования древних морских бассейнов и жизни в них на этой огромной территории. По полученным результатам опубликовано несколько книг, в которых все участники экспедиций значатся полноправными авторами.

Я окончил университет. По материалам якутских и сибирских экспедиций защитил диплом, который был рекомендован к защите на ученую степень кандидата геолого–минералогических наук после некоторой доработки. На работу в Магадан было отправлено хвалебное письмо о моих успехах в учебе, в нем содержалась рекомендация оставить меня в Академгородке для продолжения учебы в аспирантуре. В Управлении подумали и мягко отказали, намекнув, что «такая корова нам самим нужна». Академик Кречетов очень не любил когда ему говорили «нет». В отделе аспирантуры управления кадрами Академии наук СССР он добился отправки соответствующего письма руководству геологического управления и персонального места для меня в аспирантуре Института геологии. После некоторого пребывания в неизвестности и сдачи вступительных экзаменов меня зачислили в аспирантуру и утвердили тему кандидатской диссертации, которую я досрочно защитил.