Чтение онлайн

Позвав Рекса, Оленич, медленно переставляя костыли, пошел по узкому тротуару, вслушиваясь в предвечерний гул села. Людей встречалось мало, но людские голоса доносились и со дворов, и со стороны так называемого центра. Уже почти у самой чайной раздался грозный человеческий голос. На ступени из раскрытых дверей выбежал, закрывая лицо руками, Григорий Корпушный, муж Варвары.

–  Что там такое?
– спросил Оленич.

–  Да вот… нарвался на пьяного Бориса…

–  Погоди…

–  А ну его! Не связывайтесь, проспится, на том и кончится. Все равно нет на него управы…

Григорий бросился к колонке, умылся, вытерся рукавом и пошел прочь. Только Оленич ступил на первую ступеньку к двери, как вывалился огромный, с помутневшими глазами, с расставленными в ярости руками Латов.

–  Матрос Латов! Отставить мордобой!

На мгновение от неожиданного властного окрика Латов остановился. Оленичу даже показалось, что моряк отрезвел и как-то растерянно спросил:

–  Ты кто?
– Но потом, вдруг увидев и поняв, что перед ним инвалид, презрительно кинул: - Ты против кого, несчастная пехтура? Да я кровью утру твою морду!
– И выставил вперед беспалые руки в черных чехлах.

И в этот миг, словно пантера, бросился на Латова Рекс, встал на задние лапы, упершись передними в грудь матроса, раскрыл пасть, грозно рыча. Теперь пьяный дебошир окончательно протрезвел и пришел в себя, в страхе глядя на собачью пасть. Но пес опустился на землю, отошел назад и сел рядом с Оленичем, но зорких, немигающих глаз не сводил с человека, который угрожал хозяину.

–  Что же ты, братишка, приумолк?
– Оленич был спокоен и не улыбался, хотя его слова были насмешливыми.
– Или ты молодец против овец, а против молодца - сам овца? Давай сядем за столик да поговорим.

–  Пускай с тобой палач говорит!
– нехотя произнес Латов, но в голосе уже не было ни ярости, ни злобы.

–  Ну, о палаче мы еще поговорим. И ты напрасно так бездумно произносишь это слово: твой палач недалеко бродит!

–  Не цепляйся! Видишь, пьяный человек…

–  Человек? Это ты смело говоришь, Латов. Был ты человеком, это верно. Давно был, да сплыл с морской пеной. Люди вон где - в селе, в домах, в поле, на фермах. Люди окружают тебя, но ты перестал быть их сыном, братом, другом. И терпят они тебя не потому, что ты такой страшный, а лишь из уважения к твоей морской форме, которую ты позоришь.

Оленич заметил, что буфетчица, официантка, повариха выглядывают из-за прилавка и штор: для них было невиданное зрелище, чтобы кто-то осмелился стать наперекор Латову! Такого еще не бывало!

–  Да что с тебя возьмешь, когда ты стал хуже предателя…

Латов, который все-таки присел на стул, схватился и рванулся с воплем на Оленича:

–  Я не посмотрю на твою псину! Ты не смеешь мне такие слова говорить!

Но Рекс зарычал, зашевелился, и матрос снова сел и умолк.

–  Не прыгай передо мной, Борис. Я хотел тебе сказать правду о тебе самом, кем ты стал. Но я твердо знаю, что ты и сам все понимаешь, а дебоширишь потому, что потерял власть над своим диким нравом. Свой разум ты убиваешь водкой и потому ничего не помнишь и не хочешь помнить: ни Оксану, ни любовь свою и молодость, ни даже то, ради чего ты сражался. Я тоже калека, но я остался человеком, а ты - нет. Увидели бы тебя братишки с твоего корабля! Если бы они поднялись со дна морского, то судили бы тебя как предателя. Ты предал их честную смерть. И народ думает, что все матросы похожи на тебя.

–  Какого черта! Сам еле тянешь ногу, а туда же, воспитывать! Тебе амба. Ты не герой нашего времени. Сегодня ты - нуль без палочки. Пойди по селу и посмотри, как твои настоящие люди относятся к таким, как мы с тобой. Тогда и ты поймешь, что нам амба…

Оленич отметил про себя, что, может быть, Латов и не был сильно пьян, а лишь давал волю буйному нраву и сейчас, немного успокоившись, начал рассуждать, в общем-то, правильно.

–  Есть доля правды в твоих горьких словах, Борис. Не отрицаю. Вот об этом и будем говорить завтра в сельсовете. И чтобы ровно в двенадцать часов ты был там.

Оленич пошел к выходу. Борис поднял голову и спросил вдогонку:

–  Погоди! Откуда ты знаешь об Оксане?

–  Мне очень многое известно. И нам с тобой придется разыскать того, кто расстрелял твою невесту и ее мать. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что, может, палач ходит рядом? То-то же, матрос! А бьешь невинных, несчастных и больных людей. Эх ты, братишка!

Много думал Оленич об этом человеке. Судьба явно не благоволила Латову и даже простым сочувствием не облегчала его существование. Ему уже под пятьдесят, а он до сих пор в форме, строен и красив. Ему бы еще красоваться, жизнью упиваться, радость семье дарить, дочери любовь посвятить, но обиды, нанесенные ему, поразили в его существе все, что было лучшего. Так сильный человек превратился в безвольное путало. Да вряд ли он и сам себя уважает или считает свое поведение нормальным.

Латов буйствует, Латов выпускает пары наружу, а сколько искалеченных людей все невзгоды, все несчастья переживают молча, замкнувшись в своей хате, в своей семье, в самих себе. И чем облегчить им жизнь? Как внести в их обиженные души свет радости? И кому дано это?

13

В хорошем настроении Оленич на другой день пришел в сельсовет, где уже начали собираться инвалиды. Почти все были в старом военном обмундировании, при наградах. Оленич удивился: все из одного села, а чувствовали себя чужими друг другу. «Заброшенные люди!» - резануло по сердцу. И эта заброшенность, материальные лишения и недуги обособили их, и они уже свыклись с тем, что жили только в своем личном - труд, ном и горестном мирке. Они свыклись с тем, что никому нет никакого дела до них.

–  Ольга Коровай не пришла, - сказал кто-то.

–  Да, не пришла. Подождем немного. Вот и Латова еще нет, - произнес Оленич.

Кто- то хмыкнул, кто-то проговорил:

–  И слава богу, что нет! Тише будет.

–  Да он и не придет, небось уж напился и затевает где-нибудь дебош. Потерянный человек, - пробасил высокий, усатый мужчина, назвавшийся Устином Орищенко, с которым Оленич еще не был знаком.

За окном протарахтела мотоколяска: это подъехал Тимофей Потурнак. Он остановился, заглушил мотор и крикнул:

–  Отворите окно, чтоб я все слышал!
– Орищенко потянулся и раскрыл обе створки.
– Кто там уже пришел?

–  Да собрался народишко… Денис Гречаный здесь, Яким Поричный пришел, Савва тоже с нами. Да зачем тебе всех?
– Орищенко сел на скамью и уже не оборачивался к окну.

Но Потурнака не угомонить. Он громко спросил:

–  Капитан, ты там?

–  Да, здесь.

–  Чего ты нас собрал? Может, какие новости есть? Для инвалидов вышло воспомоществование какое, а?

–  Новостей пока нет. А поговорить нам есть о чем.

–  О чем тут болтать!
– скептически отозвался Поричный.
– Словами даже пуговицу не пришьешь.

Поричный подорвался на минном поле под Варшавой, но остался живым. Ему повредило позвоночник и таз, и теперь он ходит с двумя палками, все время наклоняясь вперед, словно высматривая что-то на земле. У Дениса нет ноги и руки, и он, даже сидя на стуле, не выпускал из-под мышки костыль. Савва никогда не снимал черных очков, хотя они ему не нужны - он был почти слепой, лишь одним глазом чуть-чуть замечал брезжущий свет. И все остальные, сидевшие сейчас в кабинете Оленича, были нетрудоспособными. Те, кто хоть как-то мог трудиться, ушли на работу. Но кое-кто из них обещал заглянуть в сельсовет. Тоня составила список давших согласие явиться в сельсовет: их насчитывалось семнадцать человек. Сейчас же в комнате было лишь двенадцать.